Когда мы анализируем сложные и подчас драматичные страницы нашей истории, важно не скатываться в огульное отрицание или личные нападки. Мой коллега, товарищ Стальнов, в своей статье отстаивает логику государственного порядка и жесткой дисциплины, которая помогла стране выстоять в тяжелейшие годы индустриализации и великой войны. Это позиция человека, мыслящего категориями мобилизации, и её мотивы заслуживают уважения. Однако, оставаясь на позициях марксизма-интернационализма, мы обязаны честно признать: то, что диктовалось суровой военной необходимостью, со временем превратилось в консервативный догмат, затормозивший развитие социалистического быта.

Лев Троцкий в свое время с глубокой тревогой описывал, как революционная стихия Октября, провозгласившая полный разрыв с патриархальными скрепами, постепенно сменялась бюрократическим администрированием. А ведь ранний советский опыт был грандиозной попыткой освободить любовь от вековых экономических кандалов. Мы первыми в мире дали женщине равные гражданские права, открыли двери загсов, декриминализировали право на распоряжение собственным телом. Конечно, в двадцатые годы хватало пены и перегибов — вроде пресловутой мещанской теории стакана воды. Но суть реформы заключалась в другом: Октябрь стремился переложить материальные заботы о семье на плечи всего общества через развитие сети коммунальных фабрик-кухонь, общественных прачечных и бесплатных детских садов.

К сожалению, перед лицом масштабных экономических трудностей тридцатых годов государство свернуло эти созидательные программы обобществления быта. Был совершен тактический, а затем и стратегический поворот назад, к традиционной модели, которую пафосно объявили священной ячейкой социализма. Понятно, что в условиях мобилизации забитая бытом, консервативная семейная пара казалась власти более надежным и управляемым элементом. Но за эту стабильность пришлось заплатить тяжелую цену. На женщину легла изнурительная двойная нагрузка — на производстве и у домашнего очага, а живая марксистская идея оказалась скована рамками строгого пуританизма и бюрократического контроля месткомов.

Опыт братской ГДР, о котором так своевременно напомнил культуролог Маяковский, наглядно доказал: как только экономическая независимость женщины становится реальностью, мертвые административные схемы рушатся сами собой. Свободное развитие сексологии, натуризм и государственная поддержка одиноких матерей в Восточной Германии были не прихотью сытого общества, а робким возвращением к идеалам подлинного марксизма, очищенного от прежних предрассудков. Наша общая цель — не казарма, где чувства регулируются циркулярами, и не буржуазный рынок, где они покупаются. Подлинный социализм — это общество, где любовь окончательно освобождается от материального гнета, становясь свободным и чистым союзом равных людей.

Лев Преображенский, последователь Троцкого.