Когда говорят о советском человеке, часто вспоминают гаденький термин «гомо советикус». Термин этот ввел в широкий оборот философ Александр Зиновьев. Причем сделал он это в те времена, когда он, по собственному выражению, «целился в коммунизм», то есть был диссидентом-антисоветчиком и проживал в городе Мюнхен.
В отличие от термина «советский человек» выражение «гомо советикус», содержащее в себе иронический отсыл к «гомо сапиенс» и напоминающее биологический ярлык, несет отрицательный и язвительный подтекст. Тот, кто говорит или пишет «гомо советикус», желает тем самым подчеркнуть отрицательные черты советского человека, вывести его как результат «бесчеловечного уникального эксперимента», противопоставить его «нормальному человеку», «гомо сапиенс», проживающему на просторах «благословенного капиталистического Запада», а также «в России, которую мы потеряли».
Вот что писал Зиновьев, еще не вставший на путь раскаянья и возвращения к советизму, в первом предисловии к своей книге, вышедшей в Германии: «Эта книга — о советском человеке как о новом типе человека, о гомо советикусе… Моё отношение к этому существу двойственное: люблю и одновременно ненавижу…».
Многие из диссидентов, действительно, ненавидели «страну, что их вскормила». Но ненависть – плохая советчица. Она затуманивает ум, заставляет неадекватно воспринимать вещи. Конечно, советский человек не был ангелом во плоти, конечно, у него были недостатки (их мы тоже скрывать не будем в этом небольшом исследовании, хотя рискуем услышать слова осуждения уже от других догматиков, идеализирующих Советский Союз и его жителей).
Но никаким «шариковым» советский человек не был. Он, если хотите, был не хомо, а цивитас советикус. Да и «социалистическая революция» вовсе не была «чудовищным, волюнтаристским экспериментом». Она имела вполне естественные, объективные причины политического, экономического, культурного характера. Она была многократно предсказана – поэтами, философами, учеными, даже представителями имперской элиты (вспомним, знаменитую записку П.Н. Дурново!). С определенного момента (большинство историков согласны в том, что момент этот – вступление Российской империи в мировую войну) она стала неизбежной.
И социализм имел глубокие корни в российском, русском миросозерцании, национальном характере, культурной «матрице». Это понимали даже такие вполне антисоветские западные исследователи, как Р. Пайпс, который писал: «Советский общественный строй был естественным порождением русской истории и во многих отношениях не только не противоречил основам дореволюционного российского бытия, но был их преемником и продолжателем».
Таким образом, советский человек – как к нему ни относись! – был наследником типажей прежней дореволюционной индивидуации российской цивилизации. И понять советского человека проще, обратившись к его происхождению, так сказать, к его генеалогии.
Дореволюционные истоки советской цивилизации, кризис конца 1920-х и рождение сталинизма
Советский человек не появился на следующий день после вооруженного восстания 7 ноября 1917 года, свергшего Временное правительство. Не появился он в массовом порядке и в 1922 году, когда образовался СССР. Первые 10-15 лет Советской власти на сцене российской истории оставались старые сословия и социальные группы, которые входили в царскую империю, только теперь их иерархия была перевернутой (дожившая до победы большевиков Вера Засулич так и определяла созданный ими режим – «перевернутое царское общество»). Те, кто были «внизу» – рабочие, крестьяне, революционные интеллигенты стали привилегированной «верхушкой», получившей права на льготное жилье, продуктовые наборы и т.д., а бывшая элита — дворяне, чиновники, жандармы, купцы – «лишенцами», то есть подданными, лишенными даже избирательных прав. Это было отражено в Конституции РСФСР 1918 года и СССР 1924 года и во многих подзаконных актах.
Итак, СССР 1920-х был Российской империей, поставленной с ног на голову (как и наши 1990-е, в которые жили и действовали все еще советские люди, только многие из них перешли на антисоветские позиции, были, на самом деле, «перевернутым СССР»). Подлинная история советской цивилизации началась, когда выросло поколение тех, кто в 1917 году были еще детьми, кто империю почти уже не помнил, чье формирование как личности произошло уже в новую эпоху. Начало советской цивилизации и одновременно ее классическая форма – это ранний, довоенный сталинизм, советское общество с конца 1930-х.
Поскольку тогда рождалось российское общество нового типа, это было время трагическое, связанное с кровью и страданиями. Одни социальные страты приходили, а другие — уходили в прошлое. Имеются в виду, конечно, прежде всего «коллективизация» и Большой террор». Исторический смысл их был в переформатировании постреволюционного общества, превращении его в советское в привычном нам смысле и виде.
На место общинному крестьянству пришло советское колхозно-совхозное крестьянство, а на место старорежимным разночинным и тем более дворянским интеллигентам пришла новая, советская, народная интеллигенция. Изменился и состав госслужащих и даже пролетариата. Если в 1920-х годах среди совслужащих часто можно было встретить «спецов», оставшихся от царского государственно-бюрократического аппарата (царские «спецы» были даже в армии, причем на высоких постах), то в 1930-х большинство их было заменено на выходцев из народа, прошедших обучение уже в советских вузах и ссузах (то же касалось сталинской партномеклатуры, сменившей «старую», дореволюционную, «ленинскую гвардию» партии).
В то же время новый, советский пролетариат 1930-х, произведший индустриализацию, тоже сильно отличался от дореволюционного. Это были не профессиональные наследственные рабочие с давними традициями, а крестьяне, которые двинулись в города на рубеже 1920-х и 1930-х, когда после перехода деревни на машинное сельское хозяйство столько рабочей силы на селе стало уже не нужно.
Радикальная интеллигенция, пролетариат (теснейшим образом связанный с крестьянством) и патриархальное, общинное крестьянство были силами, которые совершили революцию в 1917 и выиграли гражданскую войну 1918-1921 годов. Ленин в швейцарском докладе 1916 года, посвященном юбилею декабрьского восстания в Москве, говорил, что без смычки городских пролетариев и крестьян, победы над царизмом не будет и что «одна из коренных причин поражения» революции 1905 г. – неорганизованность, распыленность выступлений крестьян.
«Декрет о земле», принятый Вторым съездом советов, вызвал восторг общинного крестьянства и революция на селе (начавшаяся сразу же после отречения царя, в марте 1917) и революция в городах, которую в коне концов возглавили большевики, сомкнулись. Затем интересы этих сил не всегда совпадали (вспомним антибольшевистские крестьянские восстания эпохи гражданской войны), но они даже после ожесточенной внутренней борьбы умели прийти к компромиссу. Таким компромиссом стал НЭП. Специалисты по аграрной культуре России пишут: «Замена конфискационной продразверстки натуральным налогом предотвратила всеобщее крестьянское восстание» (С.А. Есиков, М.М. Есикова Крестьянский труд и аграрная культура https://repo.ssau.ru/bitstream/Problemy-rossiiskoi-i-socialnoi-istorii/Krestyanskii-trud-i-agrarnaya…. Большевики разрешили крестьянству торговать с городом, сохранив за крестьянскими общинами отобранные у помещиков земли; крестьяне перестали бунтовать и требовать «власти советов без коммунистов».
Но в 1927-1928 произошла «кулацкая хлебная забастовка» (термин И.В. Сталина) – кризис хлебозаготовок, который большевики восприняли как желание деревни задушить «костлявой рукой голода» красный город. И город пошел на деревню – в лице двадцатитысячников, большевиков, сторонников коллективизации, опирающихся на деревенскую бедноту. В результате сплошной коллективизации крестьянство, оставшееся на селе, стало колхозным, а массы, двинувшиеся в города и прошедшие через горнила культурной революции, стали субстратом еще двух страт сталинского общества – «рабочего класса» и советских служащих или интеллигенции уже в новом, ранее невиданном смысле (прослойки или посредника между советскими производительными классами, как определял ее сам Сталин).
Тогда же, в 1927, примерно в одно время с «кулацкой забастовкой» произошло и восстание «левой фракции», «троцкистов» против сталинско-бухаринской правящей группировки. Сталин сначала разбил их, а затем и Бухарина и его «правую фракцию», которая выступила против ускоренной коллективизации. В 1930-х партийная оппозиция была полностью уничтожена и произошло обновлении партии: на место старым профессиональным революционерам пришли молодые люди, сформировавшиеся после революции (сейчас уже мало кто помнит, что Сталин, принадлежавший к поколению «стариков», стал кумиром молодежи, тогда как «старики» поначалу не воспринимали его как серьезного политика). В ходе репрессий, как это ни парадоксально прозвучит, произошло и полное обновление силового аппарата (начавшие репрессии ветераны ОГПУ-НКВД сами был перемолоты в 1938-1939).
В 1939 году родилось классическое советское общество, «сталинистская цивилизация», качественно отличающаяся от протосоветского общества 1920-х не меньше, а, может, и больше, чем последнее отличалось от дореволюционного (хотя идеологическая связь с ленинской протосоветской цивилизацией сохранилась). Наряду с политической и экономической «латентной революцией» произошла и культурно-антропологическая. Появился тот самый новый, советский человек, презрительно прозванный либеральными прозападными диссидентами «гомо советикус» (и который мы называем «цивитас советикус»).
Он стал наследником двух социальных сил старой императорской России, в общем-то ее и сокрушивших – общинного крестьянства (из которого в годы развития капитализма вышел и старый пролетариат) и революционной разночинской интеллигенции (которая тоже старалась стать прослойкой между государством и народом, только первое она ненавидела, а второй – идеализировала). Советский человек был синтезом этих двух сил, и их ценности, как выражаются диалектики, были «сняты», нашли свое продолжение и примирение друг с другом, в его системе ценностей.
А какими они были – старые крестьянство и интеллигенция? Не ответив на этот вопрос, мы не поймем советского человека. Начнем с крестьянства.
Крестьянство и его борьба с помещиками
Русское крестьянство сформировалось в 12-13 веках из переселенцев, бежавших на северо-восток, в междуречье Оки и Волги, с земель Киевской Руси от монгольского нашествия. Они занялись там подсечно-огневым земледелием, специфика которого была в постоянном переходе на новые земли. В ходе такого кочевого земледелия русское крестьянство постепенно колонизировало земли от Белого моря до Урала (историки называют этот процесс «Великой распашкой»).
Наличие многочисленных врагов с Запада и с Востока (в 13 веке на Русь двинулись крестоносцы, тогда же северо-восточные княжества были захвачены Монгольской империей, части которой – Золотой Орде они подчинялись вплоть до 15 века) привело к появлению авторитарного государства, устроенного на манер «военного лагеря» (Кизеветтер). В Московском царстве на место феодальной знати раннего средневековья (бояр) пришли помещики – служилые люди (прежде всего принадлежавшие к воинскому сословию), которыми за службу давались земли и крестьяне (не в собственность, а в пользование, т.к. принадлежали они государству и царь мог распределять их по своей воле). Крестьяне были прикреплены к своим поместьям и должны были платить помещикам оброк и отрабатывать часть недели на полях барина («барщина»).
При этом крестьяне были объединены в поземельные соседские общины (окончательно они оформились к 15-17 веку), где земля принадлежала всей общине и каждая крестьянская семья получала участок земли на время, дабы никто не владел лучшей или худшей землей (принцип уравнительности). На общинных землях крестьяне работали на себя, на помещичьих – для материального обеспечения помещика и его семьи.
Общинное землевладение было выгодно государству (последнее получало налоги не с каждого крестьянина, а со всей общины, подчинявшейся «круговой поруке») и для крестьян (совместные работы и общинные запасы помогали выжить, особенно, в голодные годы). Община обязана была также платить налоги государству и давать ему рекрутов. Община (с 19 века – сельское общество) была также единицей самоуправления крестьян, обеспечивала порядок на селе, вершила суд (кроме случаев тяжких преступлений).
Вестернизация, проведенная Петром Первым, не отразилась на крестьянстве; сельское большинство продолжило жить по обычаям старины в 18, и в 19, и в начале 20 вв.
Крепостное право сразу же легло тяжким тяглом на крестьянство, и временами крестьяне, не выдержав этой тяжести, принимались бунтовать. С 17 века начинается история крестьянских восстаний: сначала под руководством Болотникова, потом Разина. Но в 18 веке совершилась величайшая несправедливость, во всяком случае с точки зрения закрепощенных хлебопашцев. Петр Третий (а затем – Екатерина Вторая) освободили от обязательной службы дворян, но оставили крепостную зависимость крестьян.
До этого каждое сословие по-своему служило государю: дворяне – воинской и гражданской службой, крестьяне – обеспечением дворянства посредством сельскохозяйственного труда, а теперь баре могли блаженствовать в своих имениям, а крестьяне продолжали гнуть на них спины. Уже нельзя было сказать хлебопашцу, что он служит не барину-бездельнику, а царю, который и к дворянам строг. И страну потрясло восстание под руководством Е. Пугачева, с требованиями свободы крестьянству и крепостным рабочим. Хотя оно было подавлено, спокойствия в народе не было.
В 1840-х годах по стране прокатились «картофельные бунты», в 1855 волнения охватили Киевскую губернию. После смерти своего отца Николая Первого Александр Второй в 1856 году заявляет московским дворянам (в ответ на известия о бунтах подмосковных крестьян): «Лучше отменить крепостное право сверху, чем дожидаться, когда оно начнёт отменяться снизу». Освобождение последовало в 1861 году, но без земли, за нее крестьянам пришлось платить кредит многие десятилетия и это стало причиной для многочисленных крестьянских выступлений. Это вызвало массовые выступления крестьян с требованиями дать им землю (самое крупное – в селе Бездна Казанской губернии), которые пришлось подавлять при помощи армии.
В 1902 году начинается целая серия крестьянских восстаний, переросшая в революцию 1905-1906 годов. За один 1905 год было более 3 000 крестьянских бунтов. В ряде местностей крестьяне захватывали власть и объявляли о неподчинение государству («Марковская республика»). Крестьянская революция была подавлена.
Правительство, видев в общине революционную силу, попыталось разрушить ее и создать класс зажиточных фермеров. На это была направлена столыпинская реформа, но в Великороссии она провалилась, из общины вышло незначительное число крестьян.
В 1917 году смычка революционного города и восставшей деревни, стихийно начавшей делить помещичьи земли («черный передел») еще весной 1917, привела к триумфальной победе Советской власти. После короткого периода противостояния с большевиками, общинная деревня вытребовала у Ленина компромисс с революционными городом – НЭП. Однако следующее столкновение города и деревни, начавшееся с кулацкой стачки, закончилось раскулачиванием и коллективизацией.
Коллективизация включала в себя механизацию сельского хозяйства, в результате высвободились миллионы свободных рук, крестьянские дети двинулись в города, и эта многомиллионная миграция 1930-1950-х сформировала советский рабочий класс, прослойку служащих, советской интеллигенции и т.д. Подавляющее большинство советских людей были потомками крестьян в первом поколении или даже просто этими крестьянами, переодевшимися в цивильную одежду и ставшими горожанами. С собой они принесли идеалы ценности крестьянской общины, наложившиеся на городской быт.
Идеалы русских крестьян: что взял от них советский человек
Одной из главных черт русского крестьянство было, конечно, трудолюбие, уважение к физическому труду на земле и даже его своеобразный «культ» (о котором мы скажем ниже, когда речь пойдет о религиозности крестьян). Как уже говорилось, за 3-4 столетия крестьянство колонизировало и окультурило огромные территории – от северных морей до Урала. Но трудолюбие это было особым, не похожим на методичное и рациональное трудолюбие западного протестантского работника.
Сама природа России – с ее коротким сельскохозяйственным сезоном и длинными зимами – предопределяла такие особенности трудовой этики русского народа, как штурмовщина, авральщина. Работать с надрывом, из последних сил, а потом отдыхать, лежать на печи, наслаждаться ленью – вот два полюса трудового поведения русского крестьянина.
С такой трудовой этикой можно осуществлять большие проекты, но трудно поддерживать ежедневный нормальный порядок в своем доме, дворе, в деревне. Отсюда бытовая неустроенность русских крестьян, убогий быт, о чем писал Н.О. Лосский в «Характере русского народа»: «материальная культура стоит в России на низком уровне развития. Русский народ до сих пор не овладел грандиозной территорией своего государства… даже и в европейской России в местах, благоприятных для жизни, очень мало позаботился русский народ об удобствах для удовлетворения повседневных нужд. В России, например, очень мало хороших дорог… Особенно поражает грязь и беспорядочность деревенских улиц».
Далее, русский крестьянин был коллективист. Социальным институтом, в котором он существовал, была, как уже говорилось, поземельная, соседская община. На общинных сходах решали, кого каким отрезком земли наделить, общинное самоуправление следило за порядком, за нравственным обликом селян (так что прибегать к «услугам» полиции не было надобности). Всей общиной, или, как говорили, «всем миром» оказывали помощь нуждающимся – строили дома погорельцам, или молодым семьям, выполняли «помочи» – общественные работы, такие как постройка мостов, рытье прудов.
Их, кстати, не следует идеализировать. «Наши недостатки – продолжения наших достоинств» – писал Маркс. Крестьяне были не лишены неуважения к личности, к ее «приватной жизни», отличались тем, что М.А. Лифшиц назвал «удушающим азиатским бытом». Свойственна им была и узость кругозора. Каждая община на Руси воспринимала себя как весь мир (и так и называлась – «мир»). Все, что было за ее околицей, воспринималось как чуждое, злое, инфернальное.
Еще одно проявление «удушающего быта» – нелюбовь к тем, кто «не как все», «выделяется из общества», имеет «свой норов», свое «мнение». С точки зрения общинников, идеалом было единомыслие (споры на сходах продолжались не пока победит большинство, а пока все не согласятся). Все это перешло и к советским людям и способствовало подавлению свободы слова, подавлению той социалистической демократии, о которой мечтал Ленин.
Да и сам коллективизм русской общины был вовсе не таким идиллическим, как он изображался славянофилами и народниками. Во многом это был коллективизм вынужденный, проистекающий не только из «духа соборности», но и из элементарного расчета. Вместе было легче противостоять давлению деспотического государства, его чиновников, полицейских и главного его представителя на селе – помещика.
Как только гнет государства ослабевал, вылезали наружу индивидуализм, скопидомство, жадность, равнодушие к судьбе окружающих, свойственные пусть не большинству, но немалой части бывших общинников. Откуда-то же брались «кулаки» и «подкулачники», готовые противопоставить себя «миру» и даже нажиться на нем, как только государство перестало поддерживать общину (а в начале ХХ века это случилось дважды – в годы реформы Столыпина и в годы НЭПа).
Строго говоря, русская община состояла из домохозяйств, и именно они, а не община были элементарными частицами крестьянской России. И интересы своей семьи, круга родных и близких, как правило, были для крестьян выше, чем интересы общества, мира, общины (так, считал, например, Кавелин).
Наконец, крестьянство было религиозным. Но не в строго церковном смысле, а в особом, специфичном. Крестьянская религия была неким фольклорным, полуязыческим православием, где Богородица превратилась в «землю-матушку», а Бог-Отец – «пахаря, бросающего в землю зерно». Мирча Элиаде называл эти верования восточноевропейских крестьян «космическим христианством», в котором под оболочкой христианства ссылались древние аграрные культы. Крестьянский труд в рамках этих культов воспринимался как особый, сакральный, на котором «земля держится» (отсюда и культ физического труда, о котором писал выше). Пахарь представал как жрец аграрного культа, который осуществлял свадьбу плуга и земли, порождающую зерно. Филолог и фольклорист А. Потебня подчеркивал, что в песнях русских крестьян пахота представала как символ любви и брака.
Пахарь в глазах крестьян – главная фигура в мироздании, он «удерживает» в равновесии космос, поэтому он выше кого бы то ни было. Вспомним, что, согласно русским былинам, узелок Микулы Селяниновича никто поднять не может. Поэтому, по верованиям русских крестьян, сам царь также занимается пахотой, тогда как бояре, дворяне, чиновники и даже городские рабочие (и вообще – жители города) воспринимались крестьянами как «лежебоки», «бездельники».
Причем это не просто нелепые сказки: из исторических источников известно, что в средневековье русские великие князья и цари совершали по просьбе крестьян «ритуальную пахоту» (обряд первой борозды). «Пискаревский летописец» говорит это об Иване Грозном: «князь великий стоял на Коломне в Голутвине монастыре. И тут была у него потеха: пашню пахал вешнюю и з бояры (т.е. с боярами вместе) и сеял гречиху». А. Мазуров комментирует это так: «это таинственное место в летописи объясняется, скорее всего, тем, что царь принял участие в освящённом старинном ритуале начала пахоты и сева гречихи» (Алексей Мазуров «Царь-пахарь, царь-покойник» https://s-t-o-l.com/trudnaya-pamyat/44195-tsar-pakhar-tsar-pokoynik/).
Интересно, что и в древнем и средневековом Китае весной сельскохозяйственные работы начинались с церемониала Гэн Цзы («Прокладывания первой борозды»), в ходе которого император шел за плугом и прокладывал три первые борозды, шедшие за ним три князя прокладывали по пять борозд, и девять вельмож – по девять борозд. Император был Сыном Неба, и эта ритуальная Пахота обеспечивала «правильное чередование времён года» и обильный урожай. Сам обряд был полон символов «священной свадьбы» Неба и Земли (К.В. Белая. Личность императора как воплощение космического порядка в официальной идеологии и даосской традиции).
Труд земледельца в Китае также воспринимался как сакральный, император – сын неба – был и первым земледельцем, а городские торговцы и ремесленники стояли ниже крестьян. Крестьянская цивилизация России (северной Евразии) в этом смысле была одной из разновидностей азиатских аграрных цивилизаций (что вполне укладывается в оценку Г.В. Плехановым России как страны азиатского способа производства).
Свойственен крестьянству был и патернализм, наивный монархизм, вера в доброго и справедливого «царя-батюшку», который «думает о народе», хочет ему добра, но «злые бояре» ему мешают. Питался этот патернализм и монархизм и верованиями крестьян (о чем было сказано выше), и самим бытовым устройством русской крестьянской общины. Не нужно ее воспринимать как демократический институт в западном смысле слова. Русская община была не объединением равноправных индивидуумов, а объединением семей. А дореволюционная русская крестьянская семья выстроена как маленькое монархическое сословное государство и, собственно, и была моделью такого государства – русской служилой монархии XVII века.
Г.В. Вернадский писал, что перед революцией 1917 года в российская образованная верхушка жила в XX веке, а низы, крестьянское большинство – в XVII веке: «Массы крестьян в сельской местности жили в соответствии со стандартами XVII века и только начинали выходить из этой эпохи, в то время как горожане уже ощутили дух XX столетия». Так оно и было, и это ярко было видно на примере крестьянской семьи. Ею правил «большак» – абсолютный хозяин, которому все были обязаны подчиняться безоговорочно. Сход и был собранием таких «большаков». Простые «мужики» до 40 лет не имели права на нем даже «рот раскрыть». «Большака» и должны были в его доме называть как царя – «государь». К нему, который для чиновника или помещика был «Ивашкой», жена обращалась: «государь мой Иван Васильевич». Он мог безнаказанно избить члена семьи, выгнать, лишить наследства. Далее шли его дети по старшинству, внуки, потом – женская половина во главе с «большухой», каждые со своими обязанностями, объем которых был не равен и зависел от статуса.
Неудивительно, что люди, выросшие в таких семьях, и государство мыслили только в виде абсолютной монархии. Рассуждения «белых»-либералов о демократии, Учредительном собрании были для них чем-то непонятным, «барской блажью». Напротив, в большевиках с их идеей диктаторского государства, «диктатуры пролетариата» они увидели нечто хотя бы отдалено напоминающее их идеал (но только напоминающее, не совпадающее). Пришвин это понимал, когда в своих дневниках писал о крестьянах в 1918 году: «сердце болит о царе, а глотка орет за комиссара». Культ Ленина родился именно из этой веры в «доброго царя», которая легла еще и на остаточную крестьянскую религиозность.
Итак, трудолюбие, коллективизм, религиозность, патернализм (монархизм) – вот главнейшие черты русского дореволюционного крестьянства. Они перешли и советскому человеку, и стали условием и его достоинств, и его недостатков, но мы рассмотрим этот переход после обращения ко второму истоку советской культуры – русской дореволюционной интеллигенции.
Революционная интеллигенция и ее война с самодержавием
Русская революционная интеллигенция возникла в самом конце XVIII века. Обычно интеллигенцию у нас представляют как «совесть нации» и ее восстание против государства объясняют принципами нравственного порядка. Отрицать наличие моралистической аргументации у русских революционеров-интеллигентов невозможно, но все же слово интеллигенция происходит от слова «интеллект», то есть «разум». Интеллигенция везде и всегда возникает как социальная группа, чьей задачей является осуществление Просвещения. Первыми западными интеллигентами были европейские просветители, отстаивавшие ценность разума, науки, светской рациональности.
Наша российская модернизация, в отличии от западной, была вторичной. Интеллигенция (в целом, а не революционная) у нас возникла не сама по себе, а была создана искусственно. Первые русские интеллигенты – те дворянские юноши, которые по приказу Петра Великого отправлялись в Европу для учебы, а затем, по возвращению, становились инженерами, строителями, управленцами, преподавателями и т.д.
Вплоть до конца XVIII века не было никакого конфликта между русской интеллигенцией и государством российским, ибо государство занималось тем, что вполне отвечало назначению и устремлениям интеллигенции – строило школы и заводы, основывало университеты и академии, просвещало дворянство, насаждало культ науки, светское искусство, западные порядки. Потому инженер, историк и географ Татищев возглавлял министерство (Берг-коллегию), а поэт Державин был губернатором.
Конфликт между ними произошел на рубеже XVIII и XIX веков. Меньшая, но очень целеустремленная, последовательная, нравственно чуткая и политизированная часть русской интеллигенции приходит к выводу, что российское государств превратилось из проводника Просвещения в его тормоз. Эта часть начинает борьбу с государством.
Больше всего радикальных интеллигентов возмущало крепостное право, державшее крестьян в подчинении у помещиков. Укрепление крепостного права при Екатерине Второй было воспринято как предательство петровских реформ, цель которых интеллигенты видели в просвещении всего народа российского, всех россиян (за это ратовали и Радищев, и Новиков: первого Екатерина отправила в ссылку, второго – в тюрьму). Александр Первый, приняв самый либеральный устав для университетов, сам же потом испугался содеянного: в 1819 году Магницкий буквально разгромил Казанский университет и даже требовал его закрытия. Схожая экзекуция ждала и Московский университет. Николай Первый все свое правление боялся крамолы, стремился ограничить возможности для поступления в университеты разночинцев и закончил тем, что распустил философские факультеты и запретил преподавание философии.
При Николае Первом начинается настоящая война между интеллигенцией и самодержавием, продлившаяся до 1917 года и имевшая и свои жертвы и своих героев. Декабристы пытались осуществить военный переворот, Герцен и Бакунин создали заграничные центры антимонархической пропаганды. Пришедшие за ними нигилисты и народники занялись революционной практикой. Народники предприняли хождение в народ, а затем перешли к тактике террора.
Большевиков тут обычно ставят особняком, подчеркивая, что народники были движением интеллигенции, а большевизм – пролетариата. Но так ли это на самом деле? Марксизм в Россию привнесли интеллигенты. В первой марксистской группе – «Освобождение труда» не было ни одного рабочего (П. Аксельрод – сын еврея-шинкаря, Л. Дейч – сын купца, В. Засулич – из польских дворян, В. Игнатов – из купцов, Г. Плеханов – сын дворянина и штабс-капитана). Большевики появились в 1902 году, как фракция, возникшая из-за раскола на Втором съезде РСДРП. На этом съезде было 43 делегата, из них лишь 4 были рабочими.
Вплоть до 1917 года малочисленная партия большевиков (в феврале 1917 их было 10 тысяч человек на 160-миллионную страну) больше чем на 2/3 состояла из разночинной интеллигенции, среди которой в основном были выходцы из мелкого дворянства, купечества и мещанства (Политические партии России: история и современность. – М.: “Российская политическая энциклопедия” (РОССПЭН), 2000 Глава ХII. Большевики). Но даже те рабочие, которые уходили в революционное движение и примыкали к большевикам, переходили на нелегальное положение и, естественно, теряли связь со своим классом, превращались в типичных революционных интеллигентов-агитаторов.
После революции, естественно, в партию хлынули низовые, в том числе рабочие массы. Только за 1917 год численность партии большевиков выросла с 10 тысяч в феврале до 300 тысяч к концу года. Когда партия стала правящей в ней стало еще больше пролетариев. Но руководство партии оставалось прежним – интеллигентским. Ленин перед смертью призывал расширить партийное руководство за счет кооптации в него рабочих и беднейших крестьян, но он не успел это сделать, а его соратники отказались от этой идеи. Все 1920-е гг. у власти в партии были «старые большевики», т.е. дореволюционные революционеры-интеллигенты, разделявшиеся на фракции, спорившие о судьбе страны и в 1930-х сметенные и отброшенные сталинским «центром».
Какими же идеями жила революционная российская интеллигенция?
Прежде всего – это верой в науку и в прогресс. Речь идет именно о вере. Среди революционных интеллигентов было очень мало состоявшихся профессиональных ученых, обладающих культурой критического мышления (пожалуй, редкое исключение – П.А. Кропоткин). Большинство революционеров представляли собой бывших студентов, бросивших учебу ради того, чтоб заняться антиправительственной, подпольной деятельностью. Уровень их образованности зачастую ограничивался освоением нелегальных брошюр и книг, в лучше случае – книг философов – «вульгарных материалистов», далеко не классиков философии и науки.
Даже вожди революционной интеллигенции часто имели весьма ограниченные познания. Так, известный литературный критик В.Г. Белинский, бывший кумиром революционно-демократически настроенной молодежи, не закончил университет, не знал немецкого языка, но это не мешало ему критиковать Гегеля (которого он не читал, потому что переводов его книг на русский еще не было). И.С. Тургенев, который знал Белинского, ценил и даже называл его «русским Лессингом», признавал, что критик «мог сделаться тем, чем он был, и без большого запаса научных познаний». И далее, русский писатель парадоксально замечал: «Откуда он бы взял тот жар и ту страсть, с которыми он постоянно и всюду ратовал за просвещение, если б он на самом себе не испытал всю горечь невежества?».
То же можно сказать и по другого кумира интеллигенции – Н.Г. Чернышевского. Статьи философа П.Ю. Юркевича против Чернышевского обнаруживают невежество последнего в области метафизических вопросов. Юркевич не знал, с кем оппонирует (статья Чернышевского, которую профессор философии подверг разбору, была анонимной) и в предвзятости его не обвинишь. Он просто констатирует, что «сочинитель» (как он называет автора статьи) не разобрался в проблеме предмета психологии.
Зато предвзятой была реакция Чернышевского. Казалось бы, можно прислушаться к аргументам профессора Московского университета, настоящего знатока немецкой и греческой мысли. Чернышевский ведь систематического, академического философского образования не получил, учился на историко-филологическом отделении, читал много, но беспорядочно. Но, не желая даже вдуматься в аргументы уважаемого в научных кругах оппонента, Чернышевский «убивает» Юркевича заявлением: мол, тот … некогда преподавал в Киевской духовной академии! Значит, «мракобес» и не стоит ответа!
Увы, для русской революционной интеллигенции был свойственен фанатизм, склонность к аргументам «ад хоминем», к оскорблениям оппонентов, видение в них «исчадий ада», нежелание вести с ними научную полемику. Это тоже признак квазирелигиозного, манихейского, сектантского сознания, логика фанатика, а не ученого. Важно помнить, что основная масса интеллигентов «героического периода» (40-70-е гг. XIX века) – выходцы из духовного сословия, дети священников и диаконов, утерявшие христианскую веру, но совершенно религиозно переживавшие идеологию материализма и социализма.
При этом вера в прогресс совмещалась в их умах с наивной убежденностью в том, что стоит накормить народ и дать ему образование, как все проблемы решатся, не будет причин для страданий зла, наступит «царство Божье на земле». Все рассуждения об устройстве социалистического общества, его проблемах были отложены «на потом». Главным считалось освобождение народа, ради чего интеллигенты были готовы идти на любые жертвы, положить свои и чужие жизни (вспомним о переходе революционной интеллигенции террору против государственной элиты в конце 19 века). Жертвенность, вина перед народом за то, что «он страдает», «живет в невежестве», готовность погибнуть ради него – еще одна важнейшая характерная черты русской религиозной интеллигенции.
Перед нами тоже своеобразна квазирелигиозность, как и у русских крестьян, связанная с христианством, но далеко не совпадающая с ним. Философ В.С. Соловьев шутил по поводу интеллигентов-нигилистов, что их кредо таково: «мы все произошли от обезьяны следовательно (!) должны любить ближних». Образ Рахметова, созданный Чернышевским и так повлиявший на Ленина, совмещает в себе черты революционера-материалиста и … православного аскета, истязающего плоть ради укрепления духа…
Что же советский человек взял от крестьян, а что от интеллигентов?
Напомню, главным идеалом русского крестьянства было трудолюбие, уважение к физическому труду. Оно в полной мере было свойственно и советскому человеку (еще и усиленное марксистской идеологией, ставящей во главу угла человека труда). И его советский человек – сам бывший крестьянин или потомок крестьян взял, естественно, от русского крестьянства. Трудовой энтузиазм дважды за ХХ век превращал Россию в индустриальную державу. Однако советский человек перенял трудолюбие в той его специфической форме, которая была свойственна нашему крестьянству, которая была предопределена природой нашей Родины. Речь об авральщине, штурмовщине, крайнему трудовому энтузиазму, но на короткое время и отсутствии планомерности работы. Потому при всех подвигах индустриализации в подъездах «спальных районов», выросших за эпоху индустриализации городов, было мрачно и грязно, дороги разбиты, газоны затоптаны… Это был извечный бич советской жизни.
Другая важная черта дореволюционного русского крестьянства – коллективизм, общинность. Принципы жизнеустройства крестьянской общины в советские времена были перенесены в города, на городские фабрики, заводы, в госучреждения. Об этом много писал социолог С.Г. Кара-Мурза в своей «Советской цивилизации». Социолог Павел Кудюкин называл этот институт «индустриальной квазиобщиной». Люди там тоже и совместно трудились, выполняя государственный план, совместно отдыхали, встречая праздники в «родном коллективе». Собрания трудовых коллективов, на которых обсуждалась даже личная их жизнь их членов, выносились порицания за «аморалку» были прямыми наследниками «мирских сходов».
Советские люди – наследники этих крестьян – всю свою страну воспринимали как такую вот одну большую трудовую общины. Но отсюда и оборотные стороны этой психологии, отмеченный Лифшицем «азиатский быт», манихейское сознание, восприятие всего внешнего, непонятного как враждебного. Речь, к примеру о взгляде на заграницу как на «преисподнюю», средоточие зла, мир оборотней, упырей, вырожденцев, из которого не может выйти ничего хорошего. «Мы Солженицына не читали, но осуждаем, он ведь за границей печатается» – искренне говорили колхозники и рабочие на собраниях. Отсюда и зачастую бытовавший в общине скрытый индивидуализм, скопидомство, кулацкие ценности, прораставшие сквозь общинный быт.
Ведь и в советской общине, как только закончился мобилизационный сталинский период, из «коллективистов» поперли мещанство, накопительство, рвачество. Брежневская эпоха – это уже время, когда все строится на взаимной выгоде, на «блате». Каждый теперь «за себя» и абсолютное большинство уже не верит в партийные лозунги, а «строит» мещански понятый коммунизм в своей отдельно взятой квартирке. Люди живут тем, что «достают дефицит», обустраивают быт, хотя на собраниях продолжают громко ратовать за коллективизм и социализм.
Далее, дореволюционный крестьянин был религиозен, в духе «космического христианства», культов плодородия, едва прикрытых церковной религиозностью. Но ведь и советский человек при всем декларированном официальном атеизме советского государства, был по-своему человеком религиозным. Марксизм им воспринимался как вероучение, как набор догм, в которые надо верить, и за отход от которых полагается тяжелое наказание – всеобще презрение, судьба изгоя и в конце концов – смерть. Стало уже общим местом сравнение сталинских процессов с судами инквизиции, но от этого правдивость этого сравнения не исчезает. А чем отличались философские дискуссии в СССР от дискуссий, суть которых сводилась к побиению оппонента «правильной цитатой» из Маркса, Ленина и Сталина средневековых схоластов? Разве только тем, что содержание этих цитат составляли не классические религиозные тексты, а тексты европейских модернистских интеллектуалов, претендовавши на научность, в случае Маркса – даже на критичность подхода…
Уходит своими корнями в традиционно-крестьянское, фольклорно-религиозное понимание труда как сакрального действа и понимание труда в СССР. Ядром советской квазирелигии было трудобожие, обожествление труда, взгляд на него как на магический акт, который способен животное превратить в человека, а преступника – в благонамеренного гражданина. В стране, где в реальности рабочие составляли низшее сословие (уже в период зрелого социализма рабочий класс формировался из «троечников», которые не смогли учиться в «старшей» средней школе, открывавшей путь в вуз и шли в ФЗУ-ПТУ) официально рабочий был центральной фигурой идеологии. Происхождение «из рабочих» открывало перспективы для продвижения «наверх». Высшие чиновники из номенклатуры считались по анкете «профессиональными рабочими» (хотя в действительности они лишь в далекой юности работали на заводе год или два, а потом пошли по «партийной линии»). Более того, как в древнем Китае весной император вставал за плуг, в апреле все советские руководители выходили на «субботники», вместе с подчиненными брали в руки лопаты и метлы, ритуально воспроизводя тем самым участие вождя революции Ленина в субботнике 1919 г.
Наконец, культ руководителей государства, существовавший в СССР – прямое продолжение стихийного народного, крестьянского монархизма. Повторю, что в СССР – формально атеистическом государстве – существовала своеобразная неназываемая так гражданская квазирелигия, одним из столпов которой был культ Ленина. Ленину воздвигали памятники, его именем называли улицы и заводы, его именем клялись, цитатами из его произведений обосновывались решения руководителей государства. Сотни простых граждан ежедневно (!) приезжали в Москву – поклониться его могиле-Мавзолею, где хранится его забальзамированное тело. С Мавзолея в праздничные дни высшее начальство выступало с речами. Усомниться в гениальности Ленина, оскорбить Ленина – было не просто преступлением, было чем-то немыслимым, что советского человека повергло бы в глубокий когнитивный шок. Когда в 1990-е у простых советских людей отобрали культ Ленина (вылив на его образ тонны информационной грязи) большинством из них это было воспринято как официальное разрешение на показной цинизм и аморальность, ведь с детства Ленин для них был не политическим деятелем прошлого, а просто символом всего доброго и светлого. Другой «религии добра», кроме советского культа Ленина большинство из них просто не знало…
Культ личности Сталина также имел своей базой мировоззрение бывших крестьян, в массовом порядке переезжавших в города в 1930-х, после коллективизации и механизации сельского хозяйства, освободившей миллионы «рабочих рук». Бывшие крестьяне, став рабочими, совслужащими, красноармейцами, даже студентами, а то и преподавателями ссузов и вузов, все равно оставались в душе теми же крестьянами, выросшими в больших семьях при власти авторитарного отца. Такого же «Отца» они желали видеть во главе государства – сознательно или бессознательно. Только Сталин был «живым богом», он, в отличии от Ленина, мог принимать решения, которые приводили к трагедиям и страданиям многих его почитателей… Отсюда вся сложность, амбивалентность «реального сталинизма» в душах советских людей.
Таковы были ценности советского человека, перенятые им у его крестьянских предков: трудолюбие в форме «штурмовщины», общинность в форме индустриальной квазиобщины, гражданскую псевдорелигию светского официального марксизма, культ руководителей государства.
Что же советский человек взял от революционных интеллигентов?
Два главнейших идеала революционной интеллигенции – вера в прогресс, в науку, и готовность пожертвовать всем ради «светлого будущего». Советский человек считал научное мировоззрение высшей формой мировоззрения, он был убежден, что развитие техники превратит жизнь его потомков в рай (в этом смысле очень показательная советская фантастика, описывающая жизнь при коммунизме), он отдавал все свои силы, всю свою энергию ради индустриализации страны, ее электрификации, ради строительства школ, вузов, распространения образования, научных знаний, благ цивилизации.
Важно заметить, что крестьянское трудолюбие, которое тоже было источником индустриализации, превращения отсталой России в Россию развитую, промышленную, как это или парадоксально, противоречило прогрессу. Крестьянская сакрализация труда пахаря «замораживала» аграрные технологии на низком, средневековом, архаичном уровне. Многочисленные обычаи, вросшие вокруг сева, пахоты, сбора урожая и т.д. и т.п. препятствовали утверждению машинного сельского хозяйства, технической революции в деревне. Советский прорыв в этой области связан с ориентацией на идеалы науки, прогресса, которые советский человек почерпнул именно у дореволюционной интеллигенции.
Вместе с тем, необходимо подчеркнуть, что хотя между мировоззрением интеллигентов и крестьян были противоречия (недаром первые и вторые не могли найти общий язык в период «хождения в народ») одно, общее для них свойство – склонность к вере, к своеобразной религиозности, а не к критичному мышлению и анализу, свойственному «классу количества», буржуазии позволил сомкнуться их мировоззрениям, образовать синтез, которым и были воззрения советского человека, цивистас советикус.
***
Таков он был советский человек: полукрестьянин-полугорожанин, интеллигент, веривший в прогресс, и носитель квазирелигиозного мировоззрения, абсолютизировавшего труд, верящий государству и служащий ему, потому что оно «свое, народное», выступающий против него подспудно либо даже открыто, если он приходил к выводу, что оно «недостаточно прогрессивно», «отстало от Запада».
Разумеется, возникшая к концу 1930-х «советская цивилизация», «советский народ» также имели свою внутреннюю структуру. Там было и свое крестьянство (колхозники) и свои рабочие, и своя интеллигенция (уже отличавшаяся от дореволюционной). Отношения между ними были сложны, противоречивы. И в конце концов указанные противоречия и привели эту цивилизацию к кризису и падению. Взаимное недоверие, конфликты прослоек и классов советского общества и их идеалов привели к возникновению человека антисоветского. Однако это уже – отдельная большая тема.