Товарищ Стальнов, вы, конечно, бравый подполковник — дисциплина, устав, строевая подготовка, всё по линейке. Но позвольте заметить: искусство — это вам не плац, где все маршируют в ногу. Это поле экспериментов, эмоций и свободы. И когда вы предлагаете «изъять, продать, а если не купят — сжечь», у меня, честно говоря, волосы дыбом встают — и не только те, что на голове!

Вы говорите: если художник нарисовал красную лошадь, то у него либо «плохо с головой», либо он «пытается дурить людей». Ой, товарищ, да вы что, всерьёз? А если я нарисую зелёную кошку — меня сразу в сумасшедший дом? Или в штрафбат? Давайте тогда и сказки запретим: там и говорящие волки, и летающие ковры — сплошное одурманивание масс!

А теперь серьёзно. Вы используете термин «дегенеративное искусство». Знаете, кто его придумал? Йозеф Геббельс. Да‑да, тот самый министр пропаганды Третьего рейха. В 1937 году нацисты устроили выставку «Дегенеративное искусство», где высмеивали и унижали работы Кандинского, Кокошки, Кирхнера и других. Потом картины конфисковывали, продавали за границу или сжигали. Вы правда хотите идти по этому пути? Коммунистам подражать фашистам — это как‑то совсем не по‑марксистски, не находите?

Вы призываете вернуться ко временам Сталина и соцреализму. Но давайте вспомним: в те годы под каток цензуры попали не только абстракции, но и многие талантливые люди. Их травили, лишали работы, отправляли в лагеря. Авангард начала XX века — Малевич, Шагал, Филонов — это не «загогулины», как вы изволили выразиться, а часть мирового культурного наследия. Они искали новый язык для новой эпохи — эпохи революций, перемен, слома старого мира. И их эксперименты были не менее революционны, чем сама Октябрьская революция!

Кристиан Маяковский уже хорошо объяснил, почему музеи — это не казармы, а лаборатории мысли. Добавлю от себя: культура — это диалог, а не приказ. И если мы начнём жечь то, что нам непонятно, мы очень быстро скатимся к мракобесию. Сегодня — картины, завтра — книги, послезавтра — людей с «неправильными» взглядами. Знакомая дорожка, не правда ли?

Я, как профсоюзный активист, вижу прямую связь между свободой творчества и свободой труда. Там, где запрещают авангард, вскоре начинают запрещать забастовки. Там, где сжигают Шагала, потом преследуют профсоюзы. Наша задача — защищать право каждого на самовыражение. И неважно, художник это, рабочий или секс‑работник. Все мы имеем право на голос, на выбор, на жизнь без цензуры.

Вы пишете: «У себя дома любуйся чем хочешь, а в государственных музеях — только правильное искусство». Но кто решает, что «правильное»? Вы? Какой‑то чиновник? Партийная комиссия? А народ? А молодёжь? А те, кто хочет видеть мир шире, чем в рамках «понятности»? Музеи должны показывать всё: и классику, и авангард, и экспериментальное искусство. Пусть люди сравнивают, спорят, думают. Запреты — это для слабых. А мы, левые, должны быть сильными — достаточно сильными, чтобы выдержать вызов нового, непонятного, непривычного.

И ещё один момент. Вы хотите продать «дегенеративные» картины Западу, а если не купят — сжечь. Знаете, что это напоминает? Рыночную логику, которую вы, кажется, тоже не слишком жалуете. Получается, ценность искусства определяется не его содержанием, не идеей, не эмоциями, а тем, сколько за него дадут на аукционе? Так мы недалеко уйдём от той самой буржуазной системы, против которой боремся.

В общем, товарищ Стальнов, давайте так: вы оставайтесь при своём мнении о красных лошадях, а мы останемся при своём — о свободе творчества. И пусть победит разум, солидарность и подлинно левые ценности — те, что за освобождение человека, а не за его затыкание.

Искусство не должно маршировать в ногу. Оно должно будить, тревожить, вдохновлять. И если оно иногда ставит нас в тупик — это не повод его жечь. Это повод задуматься.

С солидарностью (но без капитуляции),

Татьяна Майер

координатор левого крыла Гамбургского профсоюза секс‑работников

бывшая россиянка, нынешняя берлинская активистка.