В загустевших сумерках ночи, широко распростерши крылья памяти, лечу птицей над городом.

А там, внизу подо мной пожаром ночных огней — город моей студенческой юности — Новосибирск. Город, в котором безвозвратно осталась моя молодость;  мои молодые студенческие годы; город, в котором остались мои друзья-однокурсники, с которыми я когда-то, теперь уже  давным-давно, расстался.

Припоминаю  строки из давнего стихотворения «Путешествие к истоку» из сборника «Надежда» за 1969 год  некогда очень известного, с косматой бородой, в плечах — сажень, новосибирского поэта Ильи Фонякова:

Признак возраста: все быстрее

Стал он, возраст мой, прибывать…

Я сегодня медлить не смею!

Я обязан там побывать…

Пусть хотя бы памятью.

         А там, в наше время, их много тогда было хороших поэтов: Александр Плитченко, Василий Пухначев, Елизавета Стюарт, тогда еще житель новосибирской области, но неприменный участник всех литературных вечеров города, порох-порохом, Владимир Балачан.

        И хороших стихов.

        Припомнились же к этому случаю как-то эти вот фоняковские строки.

         Мы расстались давно. Шумно, весело, без грусти. Впереди перед нами была жизнь, распахнутая широкими, как ветреная степь, дорогами на все четыре стороны света. Совершенно не задумываясь о том, а доведется ли нам когда — либо еще встретиться. Юность в этом плане и самонадеянна, и слишком оптимистична, чтобы предаваться в своем максимализме и оптимизме каким то грустным размышлениям и всякого там рода никчемным, как казалось нам всем тогда, сожалениям. Все мы тогда знали — да, после окончания института мы расстаемся. Но мы непременно ведь встретимся еще тысячу раз! А что неужели не встретимся? Так или примерно так думали мы все тогда.

Но, как оказалось, расстались мы тогда и на надолго. И навсегда.

И город, в котором все было так мило и близко, так все понятливо мне, как-то отошел от меня понемногу в сторону и остался в памяти моей, впрочем, не без налета естественной для теперешних моих лет меланхолии, только светлым пятном. И не более того. После 1974 года, когда я окончил Новосибирский институт народного хозяйства, я был в нем — увы! — всего-то только два раза. Так сложилось жизнь,  что во многих городах я бывал после этого много раз, а Новосибирск как-то проходил все эти годы мимо меня стороной.

Наш институт располагался тогда в неброском, силикатного кирпича невысоком зданьице напротив здания музыкальной комедии. Где-то в эту пору, когда я там учился, рядом учился в нем будущий губернатор области. Припоминаю все – знал ли я его тогда? Кажется зал. Хотя возможно, что и ошибаюсь — тот ли это был человек, которого помню я. И будущий банкир Владимир Женов, в ту пору простой, скромный с виду и незадачливый парень. Это уже потом из десятки ведущих людей города смотрело на меня с фото в популярном еженедельнике его поважневшее и побронзовевшее лицо, в котором я уже с трудом угадывал того, прошлого, с которым вместе когда то, будучи с друг другом на «ты», бегал по городу по нашим стройотрядовским делам.

А в последний раз был я в Новосибирске аж!— в 1982 году на совещании молодых литераторов Сибири. А более, так уж случилось, увы! — побывать мне в нем так уже и не довелось.

Город был в эту пору неузнаваем, перекопан и перерыт, точно в войну, транспорт ходил такими окольными путями, что трудно было даже вообразить — куда же тебя везет по знакомому вроде бы до каждой улочки городу автобус. Город тогда строил свое метро. И говорят красивое и отличное метро.

Мы, молодые литераторы, собравшиеся во всех весей и городов Сибири, жили тогда в городе  в гостинице речного вокзала, лучшей на тот момент гостинице города. На привокзальной площади им. Гарина-Михайловского гостиница-свечка тогда только — только начинала еще поднимать в небо свои этажи.

Признаюсь честно, то совещание было для меня не удачным. Рукопись моей книги «Корова на Луне» бравые московские ребята-критики на нем разделали в пух и прах, хотя через пять лет Алтайское книжное издательство само предложило мне издать эту книгу без каких либо купюр, причем довольно внушительным для молодого автора 30-тысясным тиражом, Она имела хорошие отзывы в прессе. О ней хорошо отозвалась тогда даже «Литературная газета» в одном из своих  обзоров.

Тогда то я там впервые увидел  веселого, общительного и обаятельного Николая Шипилова. («Он поет как Высоцкий, а может быть даже и лучше!» — так все тогда говорили о нем) И во время встреч, тогда нас возили по предприятиям города, он пел свои песни. С тех пор он таким и остался в моей памяти. Ибо более с ним я нигде не встречался и следил за ним только по газетным и журнальным публикациям. Особо запомнилось тогда его выступление в проектном институте на Горской. Остался в моей памяти ярко прочерченной на небосводе звездой.

Это первое что надолго осталось во мне от тех встреч на том совещании.

Второе, что накрепко запало в память  — метельный, вьюжный Новосибирск, такой по-особому какой-то трогательно и меланхолически уютный и немного чужой уже, когда я смотрел на его широкую панораму из окна с высоты гостиничных этажей.  Совещание то проходило в городе  зимой. По этому последнему отпечатку он таким и остался надолго в моей памяти. Прежде всего. Метельным городом.

И еще от того совещания запомнилась мне такая встреча. В номере меня, молодого тогда еще человека, поселили с выпускниками Новосибирского института железнодорожного транспорта, приехавшими на 25-летие выпуска. Одним из моих соседей был Вячеслав Федорович Шадринов,  зам. директора Нижнетагильского металлургического комбината, до этого бывший зам. директора Карагандинского металлургического комбината, бывший первый секретарь Карагандинского обкома партии. В годы войны он был взводным у известного писателя Виктора Астафьева. Впоследствии был до конца войны офицером связи у чехословацкого генерала, ставшего после войны президентом ныне уже несуществующей страны Чехословакии, Людвига Свободы, И лихо при этом, теперь уже много лет спустя, выговаривал фразу на чешском языке — «Пан генерал, вас к проводу!» Он много рассказывал о войне, о боях на Букринском плацдарме на Днепре, о Корсунь-Шевченковской операции, о событиях, которые легли в основу известной повести Виктора Астафьева «Пастушка и пастух». Мне было чрезвычайно  интересно и приятно слушать этого много повидавшего на своем веку человека, еще и потому, что о том, что они нашлись после войны и встретились, за полтора месяца до этого по центральному телевидению рассказал сам Виктор Астафьев в одной из передач. И вот тебе на! — передо мной сидел живой и невредимый герой этой передачи, и друг известнейшего тогда на всю страну писателя. Которого я в ту пору мало сказать что любил, я его в ту пору просто боготворил и зачитывался им. После его военных повестей, после его пронзительной «Царь-рыбы», «Последнего поклона», «Оды русскому огороду».

При всем уважении к своему подчиненному, бывший взводный однако  уже тогда в 1982 году делясь со мной впечатлениями о встрече с писателем и бывшем  своем подчиненным говорил о таких деталях в его поведении, которые говорили о том, что у известного писателя наступил тяжелый душевный кризис,  который затем вылился во все те поступки, которые он совершил впоследствии и чем нас, почитателей его творчества вконец кого разочаровал, а кого просто отшатнул навсегда от себя! Я до сих пор помню его сказанные с грустью в голосе слова: «Он, Астафьев, добром, нет, не кончит».

Впоследствии все эти слова его с лихвой подтвердились. Да и у меня, когда тот встал на путь огульной критики советского прошлого, многие восторги в отношении этого писателя поубавились. Хотя из нашей литературы, нет, этого большого писателя, как бы не был последний период и оскорбительно нелеп и горек для нас многих из нас, все же, наверное, не вычеркнешь. Скажем за одну только его пронзительную повесть «Звездопад». Ну а что уж он там после написал, пусть будет за то бог ему судья.  Хотя, конечно же, в последние годы, что и говорить расстарался он на этой ниве вволю.

          Такая вот была эта неожиданная и счастливая, запомнившаяся мне на всю жизнь встреча.

Другой мой сосед по номеру, веселый, обаятельный и очень общительный мужчина, на  груди — жаркая груда медалей и внушительных значков и знаков, был каким-то очень крупным железнодорожным начальником из Львова.

          Могу сказать, что люди в номере со мной оказались настолько оказались интересными, что это покрыло с лихвой все издержки неудачного для меня совещания и общения с собратьями по перу, которые от души тузили там меня на нем. Хотя справедливости ради стоит сказать, что в последствии один московский критик и двое ребят из Омска выразили по этому поводу свое сожаление… Ну что ж — такие метаморфозы в жизни тоже бывают. Жизнь на то она и жизнь.

        Был вечер, за окнами номера была вьюжная зима, мы сидели в теплом гостиничном номере с моими новыми и неожиданными знакомыми, говорили о Викторе Астафьеве, о литературе, о философии (странно самому мне это читать, но и о ней мы тогда говорили! — нет, не вру, говорю правду), о музыке. Об украинской, тогда такой же родной и близкой нам, как и наша русская культура, культуре. Кто тогда знал, что нас так поделят. О композиторе Н. Лысенко, о писателях П. Загребельном и О. Гончаре, а поскольку один из присутствующих был из Львова, то и о Иване Франко. Эти были чрезвычайно и до удивления разносторонние люди,  что аромат этой встрече до сих пор не выветрился из моей души.

Метельный город Новосибирск, полный тихого и кроткого обаяния таким и остался с тех пор неизгладимо в моей памяти (хотя знал я его разным и всяким и не только таким)  и вглядываясь в минувшие дни, я вспоминаю тех, с кем когда то так надолго — надолго тогда там в нем окончив институт расстался.

Вспоминаю тех, кто в памяти моей вычерчен ярче всех и кого я до сих пор не забыл, кого помню. Из нашей неугомонной боевой группы 432 и параллельной нам группы — 431. (Группы на потоке делились у нас по языковому принципу — кто какой изучал иностранный язык) Хотя кое-какие черточки на лицах тех возможно немного уже и стерлись, а подробности тех дней сутолоке новых дней затушевались либо подзабылись. И в стране мы теперь живем уже другой. И строй у нас поменялся. А сколько произошло сопутствующих всему этому перемен и изменений?

Вспоминаю нашего сурового и непреклонного старосту группы Леонида Ивановича Басаргина (его так все уважительно звали, хоть и был он нашим ровесником), Фомина Виктора — другана по общежитию с чуть ироничной улыбкой на лице — где ты теперь Витек?, — Чечеткина Юрия, Виктора Качуру, Женьку Прокопова, Эдика Спирина, Виктора Красакова, Валентина Клята, Дерепко Владимира… Каждый, что не человек, то история…

Девчонок: подружек Веру Поливанову и Людмилу Полеву, Тавченко Татьяну, Бушуеву Веру, Косогорову Татьяну, Людмилу Кавыршину, Веру Фролову, Тамару Жарову, Игнатьеву Светлану…

Ребята я вас всех помню, во всю ширину своей души.

Милые вы мои девчонки, я вас всех люблю.

А в заключение своего письма я посылаю вам всем песню «Метельный вальс», что написали мы вместе с моим братом, Юрием Бровкиным. Она также и о метельном городе и о нашей студенческой юности. Приветом из тех далеких-далеких теперь лет. А также светлым и искренним посланием моей любви ко всем вам. И к городу. А также ко всем, кто, возможно, еще помнит  меня в этом городе. Искренним, с налетом некоторой грусти может быть, поцелуем.

        А если кто в этом метельном городе помнит меня, может откликнуться мне по следующему адресу:

656053, Барнаул.

ул. П. Гущина, 113,

БРОВКИНУ Владимиру Николаевичу

Владимир БРОВКИН.