Барнаул, Новосибирск, Чимкент

в моем литературных бдениях означенные поэтически как

Веснянск, Навинск, Сары-Сарайск.

Так же как другой треугольник моих литературных бдений и трудов

состоит из трех сел:

поселок Объездной,  село Урлапово и село Зеркалы.

Эти  названия уже реальные и без всякой поэтической выдумки.

Наособицу в первом списке стоит Чимкент.

В котором я и жил-то три с половиной года.

А вот поди ж ты.

Но именно там истоки моей биографии.

Туда, если говорить уклончиво, ездил я во второй половине 70-х  в свою более чем непростую творческую командировку.

Он-то и дал толчок всем моим литературным бдениям, а также названию романа, который я писал затем всю свою сознательную жизнь. Сары-Сарайск.

В основу которого и положены были все основания той моей жизни.

И не просто романа как бы набегу и по случаю, но трилогии.

Первый из которых с одноименным названием я написал.

Или почти написал.

Как я понимаю, там  и оставалось сделать пару штришков, дабы он наконец обрел окончательную и законченную форму.

Беда моя была в том, что так, как я его писал,  так романы давным-давно не пишут.

Я хотел чтобы он был целиком написан как бы одним росчерком пера. И на одном дыхании.

Но такое редко у кого случается.

Даже классиков возьми, водят-водят они своего героя всеми весями и тропами по кругу и не знают в конце концов куда потом его и приткнуть.

Романы давно пишут теперь потоком сознания.

Вспоминается в этом случае мне всякий раз Иван ГОНЧАРОВ. Гончаров писал свой «Обрыв»  лет двадцать, отчаиваясь его уже и закончить, а потом к нему, наконец-то кое-как законченному, запутавшись в нем совсем,  он написал еще десять-пятнадцать предисловий о том, как надо его, читая, понимать.

Нечто похожее происходит и со мною.

Если бы это было потоком сознания — все было бы с его написанием на порядок проще.

Но это — не моя беда. У каждого классика, хватись — дело обстоит именно так.

Перечислять их тут поименно я не стану. Это тут тогда займет  слишком много места, отвлекая мысль мою от главного.

….

Сюжет романа был банально прост навеян жизнью.

Крайне неудачный брак главного героя.

И дай Бог вам в нем счастья!

Но ведь он может быть почище и хлеще всякой атомной войны.

Оставляя за бортом все привычные в таких случаях житейские ахи-охи, и  акцентируя внимание на главном, скажу, это были пять лет ужаса (ужаса — а не чего либо иного!) семейной жизни.

Если смотреть с высоты прожитых лет.

А и делов-то бы только, если смотреть-то на все на это по житейски незамысловато — разбежаться было надо. И потом  не писать никаких ни романов, ни симфоний.

Но герой был мой, как и я сам тогда, прямо-таки каким-то мазохистом, если позволил этому удовольствию растянуться ни много ни мало, аж на пять изнурительно сифизовых лет.

А это, мало того, надо было все пережить.

Повторяю, что я опускаю здесь все прочие сопутствующие главному ширли-мыли, и то, что она была во многом человеком более чем незаурядным. И с трагической судьбою человеком. И что-то жаждавшей и желавшей. Ведь не мог же я на незаурядном человеке жениться и вверить ему свою судьбу.

Но она  была в добавок ко всему еще и законченный, люто (это даже стоит жирно подчеркнут!) законченный, неврастеник. По всем  направлениям. И азимутам.

И она бы меня точно загнала в петлю, или меня разбил бы паралич, все шло  верно, по законам жанра и  житейской нехитрой практики, к этому, но надо  ей сказать большое спасибо: доведя меня до такого состояния, она встала затем и подчеркнута гордо, отряхивая пыль с  рук, и победоносно ушла от меня.

Создав как бы новый прецедент моей мысли.

Повторяюсь, это когда мне бы, пожив с ней пару лет, нужно было бы встать, и сказав, весело улыбнувшись — Мерси воку! — хлопнуть  дверью.

Но надо быть честным, что этого к данной простой схеме-то арифметической и нельзя было свести все  мои действия и человеческие поступки. Тут было уже как минимум и интегральное исчисления и мысли и бытия и поступков, и разом философская система, по сравнению с которой философия дяди Эмпедокла, кинувшегося в пучину Этны, была кажется мне сущим пустяком.

И я какой-то как бы загипнотизированный и напугано — оцепеневший смотрел на разворачивающуюся само собою спираль собственной драмы, не в силах что либо тут предпринять,  ведя разве что непроизвольно судорожную летопись всего этого и собственной рефлексии в своем сознании и попутно романе.

…

Стоит тут добавить, что в этом роль большую сыграла еще теща.

И это не банальная придумка. Уже потом, на склоне лет,  переговаривался я по телефону с теперь уже таким далеким городом и ее сестра старшая прямо так и сказала — Грех мне будет, но то, что так все случилось — работа матери!

И свою историю поведала о том, как мать ей непрестанно говорила, указывая ей на ее мужа: Гони его! — с которым та прожила дружно жизнь и у которых были  дети.

Так все теперь насквозь как бы рентгеном мысли просвечивая все теперь видится.

Мать ее в молодости, как та считала, крайне неудачно вышла замуж.

Ее, бойкую и знавшую себе цену, красивую, сюда прибавим слово, девушку из хорошей и сытой семьи, выдали за сироту. Тесть рано остался без родителей и жил с братом.

И во время пертурбаций 30-х  с коллективизацией ее из состоятельной семье выдали  за Митю. Робкого, не бойкого паренька.  Что-то там в уме перекраивая.

С которым она кроме шести детей ничего и не нажила.

И ее всю жизнь давила по этой причине обида.

И она с  этих позиций,  желая детям счастья, и только счастья, всеми силами  стремилась теперь любою ценой выправить дело в каждом конкретном случае. Самой не повезло — не позволю же тогда, чтобы у моих детей  была судьба такая.

Такой вот оказался житейский парадокс.

Но ни у кого ничего  со счастьем в том числе и по этому у нее детей и не выгорело.

Кроме разве старшей сестры, которая как раз-то мать-то и не послушала.

Руководствуясь прежде всего этим как будто бы благим порывом, она никому не дала житья!

Вот тоже канва этого большого романа.

И вот в этот омут и ухнулся я во всем восторге как бы житейских ощущений и размышлений.

И теще,  это тоже теперь стоит сказать, за то, что так, как я теперь уже представляю, въедчиво она ей внушала — Расходись, расходись с ним — он тебе не пара!

Теперь это все так можно и должно разложить по полочкам.

И сама она запредельно люто кончила свой век человеческий (по большому если судить, глубоко несчастный человек), ни чуть не  хуже, чем в романе «Идиот».

Ее на Украине, куда она от него уехала, зарезал племянник, которого она у себя как бы жалостливо пригрела,  нанеся ей 17 ножевых ранений, и потом (дело было во время дефолта, в том знаменитом ушедшем под землю микрорайоне Тополе) пролежала месяц в квартире, пока не пошел запах по этажам, и потом ее хотели уже хоронить как безродную.

И моя жизнь, чудо чудное,  должна была бы кончится тоже Украиной.

Где должен был оказаться еще и я.

Ибо именно там была у нее земля обетованная, где должна была бы у нее, совсем не с украинскими корнями (Днепропетровск ей нахвалила ее сестра, ненадолго туда ездившая, но оттуда как-то махом вернувшаяся в родной город и век в нем и кончившая) наладится наша жизнь.

Потом я написал по поводу грядущих событий большую повесть, а  может быть роман, еще в начале  2000-х, спрогнозировав в понятиях политической фантастики события последних лет. Чему сам теперь удивляюсь. Хоть в написанном  удивительного и ни на грамм ничего нет, за исключением некоторых там мелочей.

Что же до «Сары-Сарайска»,  то жизнь тут поставила в этом романе, окончательный и жирный кажется крест, успокоив  и сердце теперь похоже и ум.

Кажется.

Но когда кажется, то всегда надо на склоне лет еще и перекрестится…

Но  это именно то, что  должно  в этой трилогии было быть сказано.

И чего сделать я не успел. Только понял  завязанный узел мысли, который кажется и развязал только сегодня.

Что до трилогии,  то сюжет стоил того, чтобы его написать.

Хотя  таких сюжетов, как я теперь понимаю, вокруг каждого из нас и воз и маленькая тележка.

Другое дело, кому он только был бы нужен?

Я до сих пор плохо понимаю, тонны исписав бумаги, как эти романы и пишутся и как издаются.

И вот тут я грустно улыбнусь.

Даже если бы мысль моя это разом бы вкупе с воображением это все осилила и хватило терпения.

Но это роман и бдения по  его сути.

О биографии моей.

И это еще не все.

Именно поездка в Чимкент сделала из меня то, чем я стал.

После окончания вуза я  как и все наверное остальные мои однокурсники просидел бы в заводском отделе снабжения с его бесконечной суетой и беготней жизнь свою и тем бы был счастлив.

Я же, на удивление всем моим однокурсникам, стал архитектором и  театр оперы и балета в городе построен по моему проекту.

А потом  —дизайнером.

И стал я  журналистом именно по этой причине.

Растерзанная мысль моя именно по этому житейскому кругу повела меня и по  никакому другому.

И ей за все — тоже спасибо!

Да и  то, что я не остался на юге.

И не уехал на Украину.

Все карты были к этому!

***

Для справки:

Чимкент.

До революции, заштатный городишко на юге Средней Азии.

В советские годы флагман цветной металлургии страны. Областной центр.

Большая часть свинца на фронте была чимкентская.

Я жил в поселке Свинцового завода, по соседству с роскошным Дворцом металлургов.

В 90-х годы завод буквально сравняли с землей.

И до недавних лет все рвали порохом его многочисленные трубы уже на опустошенной  как во времена  монгольского нашествия на соседний легендарный Отрар город, территории.

Нечто похожее произошло с ЧПО КПО, производившее первоклассные пресс-автоматы для монетных дворов страны.  Расположенный тут же по соседству. И в котором я работал.

До этого снесен был гигант химии —завод фосфорных солей.

На приложенном к статье иллюстрации — разрушение пантеона культуры, ДК этого комбината.

Более чем знакомая картина по многим регионам.

И тем не менее более чем грустная.

К хронике семейной трагедии Весковых (так мною названа была эта семья), положенной в основу  трилогии «Сары-Сарайск»  — это более чем и яркая и знаковая иллюстрация. Вся семья так или иначе  работала на том или ином заводе. А на последнем старший брат там работал главным электриком цеха.

Даже у меня в планах трудоустройства была мысль пойти туда работать. Там хорошо платили.