И была когда-то на свете страна ГДР — яркая и красивая по всем параметрам страна, с друзьями из которой я переписывался и которой теперь нет.
И была когда-то на карте страна Чехословакия, с друзьями в которой я когда-то тоже переписывался, и которой тоже теперь нет на карте.
И была страна Югославия, с друзьями в которой я тоже переписывался, — её однажды разбомбили, взяли между делом и по случаю.
Переписывался я, живя в великой стране под названием СССР, которой тоже больше нет, ещё со школьных лет.
Осталась в памяти, а также в до сих пор сохранившихся фотографиях и письмах, переписка с девушкой Карин Берг, жившей в бецирке Шверин, крейсе Хагенов. То есть округ (по-нашему область) Шверин, район Хагенов.
От той переписки осталось более чем трогательное и красноречивое письмо, текст которого я здесь и привожу как очень интересный документ эпохи.
Я переписывался с ней пару лет в школе, живя тогда в селе, а потом ещё пару лет, когда учился в Барнауле в строительном техникуме.
Вот это письмо. Я привожу его таким, какое оно есть, дословно, ничего в нём не меняя.
1.II.67 год
Здравствуй, Владимир!
Большое спасибо за твое интересное письмо. Извини, пожалуйста, что я не сразу ответила. на твое письмо. У нас были экзамены, и мне надо было много заниматься. Сегодня мы получаем классная работа в уроке русский язык, я получила пятерка. Мне было очень рада.
Большое спасибо за рисунки, они очень хорошо. Я очень хохочу об сатирах. *
Тоже большое за фотоснимки артистов и значок. Я несу значок на блузку.
Рассказ о Барнауле очень интересно. Пиши больше о городе.
В школе я говорю о твоих письмах. Посылаю меня твое фото, пожалуйста! У меня страх. Я тебе посылала пластинку, ты ее получаешь? Пиши пожалуйста?
У нас нет зима. 3-6 тепла. Снег идёт, а уже тает. Скоро цветут подснежники. Ты член ДОСААФ? У нас юноши и девушки члены Союза свободной немецкой молодежи (у вас комсомол), члены Общества спорта и техники (ГЗТ). В организации молодёжи готовится к обороне своей страны. Они учатся ходить на лыжах, ездить на мотоцикле, водить машину, стрелять, плавать и т.д.
У нас каникулы до 27/II. В одноv неделе мы будем учаем стрелять.
Вечер сегодня мы поем «Легко на серце», «По долинам…» для праздника большой Великой socialisticheskoj октябрьской революции.
Я посылfю тебе 50 феникофв, билет кино и театр.
Когжа твоя день рождения? Моя рождения 29 август.
Посылаю меня пожалуйста журналы.
Пиши мне, что я тебе посылаю!
Ну сегодня всё.
С приветом
Твоя немецкая подруга
Карин
Жду ответа!!
А еще я переписывался основательно в школьные годы с мальчишкой из Румынии, из города Яссы. Кстати, тогда отношения наших стран были ровными и дружелюбными. Эпоха Николае Чаушеску была еще впереди — со своей особой и независимой, если не сказать поперечной во всем, политикой на горизонте он появился позже.
Потом в нашей стране появился даже город, названный Георгиу-Деж в честь первого руководителя социалистической Румынии. Так на время переименовали город Лиски. И мой напарник по станции Зима, гражданский художник треста «Зимахимстрой» по фамилии Владимир Бовин (однофамилец знаменитого впоследствии телеобозревателя, а затем посла) — приятный во всех отношениях малый, до этого отслуживший в нашей части в Байкальске и бывший родом из тех самых мест, — помню, весело поругивался по поводу этого переименования.
От переписки с пареньком из Ясс в моём архиве тоже сохранилось несколько писем и открыток. Были там и румынские монеты, и роскошные марки: на одной из них красовался трактор, на другой — нефтяные вышки. Но когда я служил в армии, кто-то из племянников отыскал потаённый чемоданчик, спрятанный подальше от глаз на самом чердаке, и «подрезал» коллекцию к моему тогдашнему огромному огорчению. Что ж, и такое бывает. Да в детстве много чего было и случалось.
А ещё от Румынии у меня остался — уже из более поздних лет — журнал «Румыния» с докладом Николае Чаушеску. Румыния при нём в нашем социалистическом лагере всегда стояла как бы наособицу по многим параметрам. Кстати, я более чем неплохо знаю её культуру, а литературу этой страны выделяю особо — как предельно народную и ярко выделяющуюся среди прочих литератур восточноевропейских стран. Именно этой самобытностью она и замечательна.
Тот журнал для меня — и документ ушедшей эпохи, и напоминание о том, что потом случилось с самим Чаушеску. Я никогда не был его поклонником. Но кончина у этого человека и его жены была лютая. И в то же время какая-то банально-тривиальная, обыденная, о которой в сутолоке исторических катаклизмов теперь редко кто и вспоминает. Был человек — и раз! — не стало. Да много чего за минувшее время не стало!
В 1970-е годы по профсоюзной линии ездила в ГДР отдыхать, на остров Рюген, моя жена. Она у меня по всем параметрам была передовиком производства. Бригадир передовой бригады Краевого дома моды, она даже избиралась краевым депутатом на один созыв. А позже, в духе практики тех лет, её хотели продвинуть в депутаты Верховного Совета СССР. Но тут, можно сказать, подвёл её я: для меня это был уже второй брак. Из-за моей «биографии» её кандидатура пошла насмарку. Взамен в депутаты определили Дагмару Сергеевну Миронову, ткачиху, которую я впоследствии хорошо знал.
Дагмара Сергеевна много рассказывала мне обо всех перипетиях тех дней. Она видела Горбачёва, Ельцина, застала всю эту перестроечную кутерьму на самом верху. Скажем, вспоминала весёлую историю о том, как Ельцин демонстративно ездил на работу на трамвае. Я потом без злобы подшучивал над женой: «Сколько бы ты мне, мол, всего интересного могла тогда рассказать, а я — написать!»
…В моём архиве сохранились и любопытные фотографии Виктора Сапова, нашего первого редактора, сделанные в бытность его корреспондентом «Правды» — там он запечатлён в ГДР вместе с тамошними пограничниками. Бывал в ГДР по туристической путёвке и мой брат Юрий.
Об этой поездке его — вот эти стихи.
Владимир Бровкин.
ГДР
(Поэма)
Двадцатый век остался в прошлом,
И четверть нового прошла.
СССР-страны уж нету,
Но память о стране жива.
Я гражданин своей эпохи,
И имя ей — социализм.
Как много времени промчалось,
И в жизни было катаклизм!
Пусть босоногое, но детство:
Толпа ребят, детсад, азарт,
Кино всего за пять копеек
А уж учёба — то за так.
Коль вуз окончишь — дверь открыта,
Тебя с объятиями ждут:
Дадут жильё, дадут работу,
И в коллектив свой созовут.
А если отпуск твой подходит,
Хочешь — катайся по стране.
Возможно, тянет в санаторий,
Не хочешь — будь наедине.
И я, тогда ещё не лысый,
Поехал тоже за кордон…
Я в ГДР — с лицом счастливым,
И с земляком с села — вдвоём.
Нас собралась большая группа,
Мы в крае инструктаж прошли,
Чтоб за границей жить достойно,
И честь страны мы берегли.
Ноябрь стоял уже прохладный,
Но мы-то ведь — сибиряки!
Вот сорок лет уже промчались,
А мы не позабудем дни,
Как ту страну в окно видали
Под стук колёс: тук-тук, тук-тук…
В приграничном Бресте нам сменили
Вагонам «обувь» — и в маршрут!
Поля ухоженные в Польше
Смотрелись словно образец.
«Ну, сразу видно — заграница!» —
Подметил кто-то наконец.
И вот мы на перроне Кутно —
Отец в крушенье тут бывал,
Он много говорил про это,
Теперь я сам всё обозрел.
В душе моей была тревога —
Такие дальние края…
Но так в судьбе моей случилось:
Здесь папа был, теперь вот я.
И вот Берлин, уже за полночь.
Вокзала нет — простой перрон.
И на платформе этой тёмной
Встречал безлюдно город он,
И непривычно нам при том.
Автобус подкатил приличный,
Команду дали: «По местам!»
Вот только наши чемоданы
В салон водитель вносил сам.
Поставил вещи аккуратно,
Затем попонкой их прикрыл.
А дальше? «Дальше — по маршруту!» —
Экскурсовод нам объявил.
Сказала юная нам дама,
И мы поехали вперёд —
Туда, где жгли огни, гуляли,
Где веселился весь народ.
Смутила лишь её одежда:
Кроссовки, джинсы — как у всех,
А сверху шуба… но из кошки…
Да и смеяться вроде грех.
Для наших глаз то непривычно,
Быть может, я таких не знал?
Простая стрижка, и без красок —
Нас вид девчонки наповал
Своей простотой искушал.
Была культурна и тактична,
А русский знала на отлично!
Берлин встречал нас всех огнями,
Для деревенских — новшество.
Экскурсовод предупредила:
«Мы празднуем здесь Рождество!»
Все улицы людьми забиты,
Веселье, музыка гремит…
И непривычно поначалу
Нам речь немецкая звучит.
По номерам нас расселили,
И мы дней пять в Берлине жили.
Берлин, конечно, покорил нас —
И красотой, и чистотой,
Всё это виделось с непривычки
Нам сбывшейся живой мечтой.
Мы с группой с телевизионной башни
Обзор смотрели с высоты.
Я ведь в деревне выше не был,
Признаюсь, нашей каланчи!
Да и к чему теперь сравненья:
На каланче лишь посидеть,
А тут — культурно отобедать
И сверху вниз на мир глядеть.
Затем нам город показали.
Мы посетили Трептов-парк,
Цветы героям возложили,
Кто от врагов весь мир спасал.
Стену Берлинскую я видел,
Котором уж давно и нет,
Но в памяти её храню я,
И не считаю за секрет.
Свободное гуляли время,
Ходили вечером и днём.
Всё было мирно, как в Союзе,
Никто не думал о плохом.
А коль язык ты их не знаешь,
И твой язык тут толстоват,
Мы к полицейскому подходим:
«Ну подскажи-ка нам, камрад…
Где магазин автомобильный?»
Когда пытались отыскать,
Мы говорили слово «Лада» —
И он спешил нам показать.
Мы Лейпциг, Эрфурт посетили,
В гостях у немцев я бывал —
У тех, у наших, из Союза,
Кто там когда-то проживал.
Мы ели жареный картофель,
Как повелося на Руси,
Ведь нет её вкуснее блюда —
Нам говорили так они.
Своей картинной галереей
Нас Дрезден всех очаровал.
Таких талантливых полотен
Я, в общем, в жизни не видал!
Ещё хотелось бы увидеть,
Но время, видимо, ушло…
И то, что я тогда увидел, —
Считаю, крупно повезло.
Нас всех встречали там радушно
И провожали с теплотой.
Мы за одним столом сидели,
Вели беседу меж собой.
Ну а теперь… Ах, как всё странно!
Всё стало вдруг наоборот:
Мы отделяемся враждебно…
Но хочет этого ль народ?
Юрий Бровкин.
