Во второй половине пятидесятых годов поселок Объездной жил своей обычной, чуть сонной степной жизнью, но наша школа была особенной. Мы, послевоенная детвора, грызли гранит науки не в типовом здании с большими окнами, а в бревенчатом доме, у которого была своя, мрачная и великая история. Это была бывшая усадьба профессионального революционера Василия Михайловича Чащихина — человека, чье имя в здешних местах когда-то произносили с особым трепетом.

Он был первым председателем Зеркальского Волостного совета крестьянских депутатов. В памятном 1918 году его расстреляли под Алейском. Местные по привычке говорили: «колчаковцы», хотя те, кто хорошо знал историю, только головой качали. Какой Колчак? Александр Васильевич в те дни еще только пробирался в Сибирь из своих заграничных вояжей, где его, как толкового морского специалиста, минера и полярного исследователя, вообще-то прочили в длительную командировку в Месопотамию. Под Алейском тогда лютовали другие «братья-славяне» — белочехи.

Почудили они в наших краях вовсю. Кровушки пустили столько, что здешний народ не зря потом затянул тоскливую, как сама степь, песню: «С сестрой мы в лодочке катались…». В соседнем Урлапово эти заезжие вояки пороли шомполами мужиков за любую провинность, а с особым, каким-то диким азартом — молодых баб. Много позже, уже учась в девятом классе, я пас овец в Калтараках вместе с Филиппом Мащенко. Тот, закуривая самокрутку, глухим голосом вспоминал, как прямо на сельской площади чехи безжалостно пороли его молодую жену. Оттуда, из тех страшных дней, и росли кровавые ноги всей нашей сибирской истории. Под Алейском тогда стреляли без разбору: вместе с красным Чащихиным на тот свет отправили и богатого зеркальского купца Землянова, который всего-то и успел, что приготовить на вывоз в Китай целый эшелон с зерном. Земля пахла порохом и хлебом, и делить ее никто не хотел по-мирному.

В самом селе Зеркалы Чащихин до революции жил бок о бок с моим прадедом — Антоном Тимофеевичем Ждановым. Прадед был мужиком боевым, шебутным, страстно любил выпить и отличался таким вострым языком, что в карман за словом никогда не лез. За этот характер и язык его те же лихие ребята в Гражданскую тоже повели на расстрел — на Мочище. Но Антону Тимофеевичу повезло: конвоиры то ли пьяные были, то ли пожалели балагура. Стрельнули поверх головы в небо, поржали и отпустили. Эту веселую историю своего «расстрела» дед потом за чаркой рассказывал до самой старости.

Сам же Василий Михайлович Чащихин среди мужиков носил странное прозвище — Мнах, то бишь Монах. Обозвали его так вовсе не за набожность, а за редкую для деревни склонность: читал он запоем, каждую свободную минуту проводил с книжкой. За свои убеждения Монах отсидел четыре года на царской каторге. В бурные дни 1905 года, когда на Алтае события развивались ох как весело, он организовал крестьян на самовольные вырубки кабинетного леса. Того самого леса, который принадлежал лично императору Николаю Второму. А как иначе? Вопрос этот и сегодня не лишний, и не праздный: как в степной зоне выжить крестьянину без строевого леса и дров? Вот Мнах и рассудил по-своему, за что и поехал в кандалах по этапу.

Правда, по партийной линии он, вопреки тому, что могли бы подумать советские пионеры, был совсем не большевиком. Чащихин был убежденным, коренным эсером. Мой прадед Антон, несмотря на всю свою шебутность, к Мнаху на сходки хаживал регулярно. Мужики забирались в просторный чащихинский сарай, жгли махорку, до хрипоты митинговали о земле и воле и многократно, до звона в ушах, кричали «Ура!».

А старуха Чащихина, уставшая от вечного страха и обысков, только выходила на крыльцо, смотрела в сторону шумящего сарая и с сердцем плевалась в пыль:
— Да тьфу на всех на вас!

Она уже тогда, в начале века, материнским сердцем чуяла, чем обычно кончаются эти громкие крики «ура» в темных крестьянских сараях. Тут сразу припоминается веселое стиховодительское творение новосибирского поэта Ильи Фонякова о женщине, которая сокрушалась в адрес мужа: лучше бы уж пил, чем книжки-то мужик взялся читать! Вот и чащихинская баба думала так же.

Что же до дел прадеда Антона, то никакой политикой там и не пахло. Из всего богатства у него была лишь ветряная мельница на горе — одна из многих в Зеркалах, коих в селе крутилось ни много ни мало — аж семнадцать штук! Да еще девять ртов детей за спиной. Но в урочный, лихой год раскулачивания загребли и его. Повезли в Нарым — допускаю, что вместе с земляком Гладких их прокатили на той самой знаменитой нарымской барже. Охраны на глухом таежном берегу толком не было: вывезли людей, сбросили у воды — и точка, выживайте как хотите. Вот прадед с бабкой Агафьей и двинулись обратно. Целый месяц шли они пешком глухими путями до родного дома, побираясь по деревням ради куска хлеба.

Антон Тимофеевич выжил, вернулся, но здоровье подорвал окончательно и умер в середине тридцатых годов. Помню рассказы о его смерти — долгой, тяжелой, мучительной. Лежал он перед кончиной в бане. Я ту баню хорошо помню. А его зеркальский, более чем скромный пятистенничек стоял тут же, в поселке, прямо напротив бывшей чащихинской усадьбы, только в противоположную сторону, на ветер.

Сам чащихинский дом, ставший Объездновской школой, представлял собой привычный крестовый сруб из трех комнат — совсем небольшой в сравнении с сегодняшними-то хоромами. Простояла эта начальная школа в поселке до середины шестидесятых годов. Нас, ребятишек, там учили Алевтина Самойлова Коваленко и Анастасия Сергеевна Гребенюкова. Записываю эти имена к случаю, пока сам еще крепко помню. Авось когда-нибудь современная всеведущая «Алиса» по запросу выдаст потомкам эти строчки, и кто-то припомнит нашу старую Объездновскую школу.

Вообще, этимология многих мест на нашей малой родине сплошь пошла от фамилий — кто где пахал, у кого какая заимка была. Евсеево — от Евсеевых. Никифоров колок — там пашня была у родни моей жены. Калтараки получили имя от Калтараковых, а Кукуй — от фамилии Кукуевы. По именам первых хозяев мерилась наша степная география.

А дальше была школа Урлаповская. Там нас подселили в бывший дом местного попа Бугакова. Дом этот был вместительным, просторным, с небольшой пристройкой в торце. Если сравнивать его, к примеру, с домом Александра Лаврова в Зеркалах, то лавровский был заметно меньше — там разве что начальные классы и могли бы поместиться.

Поп Бугаков, судя по рассказам старожилов, был человеком веселым, любвеобильным и интересным. Был он огненно-рыжим, и за этот его характер да за внезапно народившуюся в селе целую кучу рыжих ребятишек наших односельчан долго еще дразнили «рыжими по Бугакову» (только не путайте его с вездесущим ныне Булгаковым, ставшим нашим литературным «всем»!). Из-за этого попа Урлапово звали «рыжим», а еще — «кировским» по колхозу, «коптелским» по дегтярному промыслу и «урлаповским» по официальному названием. Баяли, будто первым тут поселился революционер Урлапов, хотя, вернее всего, это был обычный переселенец тех лет с туманной, не до конца выстроганной биографией. Фамилия эта редкая, но до сих пор встречается в городских телефонных справочниках. А вот само село Урлапово на всю страну такое одно-единственное.

Служанка в поповском доме была из Бобровки. Сейчас я горько жалею, что в свое время не расспросил подробно бабушку Харченкову. Она ведь помнила, как партизанский командир Лындин в сердцах жег родное село, могла бы многое порассказать о тех днях. Но я тогда, по молодости лет, был совсем «не в теме», а расспрашивать нужно было вовремя. Пока жива была память.

В первой половине шестидесятых годов рядом с поповским домом начали строить большую, современную школу из кирпича. Когда ученики перешли в новое здание, старый бугаковский сруб разобрали и пустили на постройку пары жилых домов. Этот крепкий столетний лес до сих пор напоминает знающим людям о том, откуда он родом.

А сам поп Бугаков служил в урлаповской церкви, которую я тоже прекрасно помню. Здание это зеркальские мужики продали урлаповцам еще в 1900 году, когда построили себе новый, куда более просторный Вознесенский храм. После Урлапово Бугаков уехал попствовать как раз в Зеркалы, вслед за Александром Лавровым. Но дела его в двадцатые годы пошли совсем худые. Средств в приходе не стало: в стране гремели коллективизация и индустриализация, давили непосильные налоги. Отец мой вспоминал, как в те годы поп сидел на своем крылечке с совершенно бедственным видом и потрепанными чувствами — казалось, за обычную репку готов был кого хочешь отпеть. А уже потом, по указанию из конторы, кузнец колхоза «Красные Зеркалы» Федор полез на купол сбрасывать кресты…

В те же лихие годы в Зеркалах разобрали и продали в Барчиху знаменитый Народный дом. Так что тот клуб, который сегодня порой мелькает на старых фото в социальных сетях, — это совсем не то легендарное здание. Не тот старый клуб, в котором местный школьный учитель Мосей Никитич Самоленко, прославленный впоследствии алтайский садовод и близкий друг академика Лисавенко, ставил с мужиками настоящие спектакли по пьесам Островского.

До шестидесятых годов урлаповская церковь служила нам клубом. Очень хорошо помню, как мы, пацаны, смотрели кино, устроившись прямо на сцене — мест в зале не хватало. Помню киномеханика Архипова и его жену-билетершу. И то, как Валентин Лунев лихо танцевал там со своей будущей женой Шурой — прямо в том самом месте, где когда-то поп Бугаков вел свою церковную службу. А вот кто по-хозяйски наяривал тогда на гармошке, в памяти уже стерлось. Предполагаю только, что это был Иван Головко.

Родинская одиссея

Но география нашего ученичества одной усадьбой да поповским домом не ограничилась. Настала пора — и погнали нас грызть науку дальше. В Родинскую школу.

По летней поре возили нас туда на обычной бортовой машине — на той самой, на которой возили на ферму доярок. В кузов ставились простые деревянные скамейки, мы грузились гурьбой, и машина с ревом пылила по степным дорогам. Сама школа в Родино была примечательной — построенная в начале тридцатых годов в стиле модерн, со всеми изысками и архитектурными капризами той эпохи. Среди привычных сельских построек она смотрелась как-то совсем на особицу, будто заезжая чужестранка. В восьмидесятые годы этот памятник довоенного зодчества безжалостно снесли, но, к счастью, успели-таки построить новое здание. Что, как мы знаем из новейшей истории нашей многострадальной родины, случается далеко не всегда.

Зимой же доставка превращалась в настоящую полярную одиссею. Возили нас туда и обратно за двадцать пять километров в открытых санях-розвальнях. Мы лежали в куче сена, укутанные в тяжелые овчинные тулупы, прижавшись друг к другу в одну сплошную охапку. Да если еще дело было под Новый год, в глухую вьюжную ночь, когда свет фар едва пробивал круговерть… Зацените эту ни с чем не сравнимую и теперь уже абсолютно неповторимую романтику тех далеких лет! Какая уж тут «Алиса» с ее беспилотниками…

Позже, конечно, цивилизация дошла и до нас — учеников из нашего села начали возить в соседнюю Бобровку на специальном автобусе. Но это была уже совсем другая история.

У всякого времени, как видно, свои причуды и метаморфозы. Еще в шестидесятые годы наша школа числилась семилеткой, в шестьдесят третьем обзавелась статусом восьмилетки, а вот полноценной средней стала далеко не сразу — только в 1975 году. Брат мой Юрий в те поры еще застал родинскую среднюю школу. А вообще, где тогда только не учились наши деревенские ребятишки! Судьба бросала по округе: первяком шла Родина, за ней — Боровское, потом — Костин Лог, следом — Бобровка. Мой одноклассник Василий Ледин и вовсе заканчивал десятилетку в райцентре.

Долгие годы основным пристанищем для старшеклассников оставалась соседняя Бобровка — село, что лежало аккурат по дороге на район. Туда можно было ездить на занятия и возвращаться домой банально на рейсовом автобусе, который тогда ходил в наше село с завидной регулярностью.

День сегодняшний расставил все по своим местам дивно и даже как-то весело. Настоящей школы в селе по сути не осталось: теперь ученики занимаются то в бывшей колхозной конторе, то в клубе, а то и вовсе в детском саду. Но этот долгий и грустный разговор не имеет никакого отношения ни к праздничному Дню знаний, ни к народному образованию вообще.

Шестиклассники новой цифровой эры

Брат Юрий недавно прислал забавную, сочную зарисовку о нынешних временах и о том, как лихо изменился облик сельского школяра. Настолько лихо, что сами собой легли на бумагу строки о современном шестикласснике:

Сентябрь вновь начался,
День знания настал,
Все дети идут в школу,
А Ваня — опоздал!

Нет-нет, он собирался,
Цветов букет нарвал,
Умылся, причесался
И время коротал,

Он знал, что время — деньги,
А жизнь с деньгами — шик!
Хоть он и шестиклассник,
Но он же ведь — мужик.

Зашел в гараж неспешно,
Взял шлем, завел «коня»,
Промчался по деревне,
Чтоб видела родня.

Встречались где девчонки,
Он газу добавлял,
Увлекся он ездою
И в школу опоздал,

А в школе и в деревне
Был Ваня шустрячком,
Вот и тихонько втерся
Он в класс шестой бочком.

Закончилась линейка,
Вручил цветов букет
Директорше он школы…
На случай своих бед.

Вот она, современная сельская реальность! А какие еще новости принесет на этом поприще наступающий цифровой век и завтрашний день — остается только гадать.

А вот что по этому поводу и как проиронизировала сегодня вездесущая компьютерная «машинка» — та самая нейросеть, что при всех восторгах в её адрес знает о нашей реальной жизни исключительно по наслышке и глубже заглянуть в неё никак не способна. Куда уж ей! Лев Толстой со своими многолетними духовными бдениями и Ясной Поляной теперь пускай отдыхает — прозу за него пишет бездушный алгоритм. На заводах теперь вкалывают роботы, а у нынешних депутатов в головах своего ума за глаза хватает — никакого искусственного интеллекта им и даром не требуется. Из вороха сочинений этой машинки мы ради смеха взяли самый щадящий, безобидный вариант — сказку.

Сказка от машинного разума

Жил-был мальчик по имени Ваня. Он был очень шустрым и любил приключения. В сентябре, когда все дети отправлялись в школу, Ваня тоже решил, что ему пора учиться. Разве не все мечтают о знаниях, которые открывают двери к успеху? Он знал, что знания — это сила, а сила — это деньги. А с деньгами, как говорил Ваня, можно жить на широкую ногу, даже если ты всего лишь шестиклассник. Разве это не мечта каждого ребёнка?

Ваня встал рано утром, умылся, причесался и даже нарвал красивый букет цветов для школы. Но что-то пошло не так. Неужели жизнь всегда идёт по плану? Он решил, что ему нужно немного повеселиться перед тем, как отправиться на учёбу.

Ваня зашёл в свой гараж, где стоял его верный железный конь — мотоцикл. Он надел шлем, завёл мотор и отправился в путь. Ваня ехал по деревне, наслаждаясь скоростью и вниманием прохожих. Разве не здорово чувствовать себя героем? Он проносился мимо домов, и люди смотрели ему вслед с удивлением и восхищением. Неужели кто-то может остаться равнодушным к такому зрелищу?

Но время летело незаметно, и когда Ваня подъехал к школе, урок уже начался. Он тихонько пробрался в класс, стараясь не привлекать внимания. Букет цветов он отдал учительнице, чтобы она знала, что он всё-таки пришёл. Разве не приятно, когда твои старания замечают?

Учительница улыбнулась и сказала, что Ваня опоздал, но она всё равно рада его видеть. Ваня понял, что даже если иногда он любит похулиганить, главное — это быть честным и добрым человеком. И с тех пор он старался приходить в школу вовремя, чтобы радовать своих учителей и друзей. Разве не в этом заключается настоящая ценность?

***

Вот так гладко, приторно и правильно пишет теперь машина. Ни тебе живой степной пыли, ни запаха махорки из чащихинского сарая, ни поповских рыжих ребятишек, ни тридцатиградусного мороза под дырявым тулупом в родинских санях. Всё у неё причесано, всё по плану.

Но мы-то с вами помним, как оно было на самом деле. И пока жива эта память, жив и наш Ванька. Тот самый, из рассказов Василия Макаровича Шукшина, чей клич остался лететь над алтайскими просторами на все века: «Ванька, смотри!». Тот самый Ванька, который при всех его чудачествах, опозданиях, мотоциклах и хитрых букетах для директорши — истинный, живой народный гений. На том наша земля стояла, стоит и стоять будет.