I. Эстетика конвейера: от бумажного цветка к пиксельному гробу

Товарищ Бровкин абсолютно прав в своем главном диагнозе: нас заставляют любоваться пластиком. Но я бы пошел дальше. Трагедия современного культурного процесса заключается в том, что концептуальный пластик Эрика Булатова — это еще была пластмасса ручной работы, штучный товар позднесоветского и раннерыночного распада, в котором теплилась хоть какая-то извращенная человеческая рефлексия. Булатов, фиксируя на своих холстах лозунги вроде «Слава КПСС» на фоне облаков, занимался деконструкцией советского мифа. Но нынешний «цифровой лубок», генерируемый миллионами терафлопсов серверных ферм, ни в какой деконструкции не нуждается. Он пуст изначально.

Искусственный интеллект в руках транснационального капитала выполняет функцию не художника, а таксидермиста культуры. Он берет живое тело человеческого опыта, потрошит его, вынимает сердце — то самое «понимание» и «рассудок», о которых латинские первоисточники напоминали интеллигенции, — и набивает шкуру цифровыми опилками из украденных пикселей, чужих метафор и бесконечных симулякров.

Когда Бровкин иронизирует над «пастырями духовного обновления», заигрывающими с Хайдеггером и Гуссерлем под аккомпанемент машинной графики, он обнажает фундаментальный нерв современной буржуазной культуры. Это культура тотального коллажа. Науку объявляют дурью те, кто сытно ест с рук этой самой науки, вернее — её прикладного, коммерческого обрубка. Им нужен Хайдеггер, чтобы оправдать свое бегство от реальности в «бытие-к-смерти», и им нужен ИИ, чтобы это бегство красиво анимировать. Они создают эстетику комфортного конца света, где вместо классовой борьбы рабочему классу предлагается медитировать на генеративные фракталы.

II. Лунный капитализм: Носов как Жижек нашего времени

Сравнение Николая Носова с Фридрихом Ницше, предложенное Бровкиным, — это не просто удачный публицистический прием. Это глубокое семиотическое прозрение. Ницше, при всей своей грохочущей риторике и молотах, которыми он якобы разбивал старых кумиров, остался глубоко буржуазным, классово слепым мыслителем. Его «сверхчеловек» — это, если сбросить с него романтическую тогу, идеальный портрет современного венчурного капиталиста, Илона Маска или Сэма Олтмена, который «по ту сторону добра и зла» запускает тысячи спутников Старлинк, чтобы затянуть небосвод удушливой сетью цифрового контроля. Ницшеанство — это философия тех, кто сидит на вершине лунной душной пирамиды и считает плебеями всех, кто остался внизу, на грешной земле.

А вот Николай Носов в «Незнайке на Луне» без всяких метафизических изысков показал нам анатомию этого «сверхчеловечества». Общество гигантских растений — это и есть общество тотального отчуждения и господства финансового капитала. Господин Спрутс — вот истинный ницшеанский герой лунного капитализма! Торговля воздухом, монополизация бреда, сведение человека к состоянию барана на Дурацком острове, где его через индустрию развлечений превращают в живой скот для стрижки шерсти, — разве это не пророческое описание цифрового капитализма платформенного типа?

Носов оказался зрячее Ницше, потому что он понимал: человека расчеловечивает не «слабость христианской морали», а железная пята производственных отношений. Луна у Носова — это Силиконовая долина, доведенная до своего логического, кошмарного абсолюта. И ИИ в этой системе координат — это просто электронный надсмотрщик, призванный автоматизировать Дурацкий остров, сделав процесс превращения людей в послушных овец круглосуточным и бесконтактным.

III. Философский пароход уходит на Дурацкий остров

Современная академическая мысль, все эти бесконечные круги, которые нарезают «профессиональные любомудры», — это добровольная самоизоляция. Бровкин справедливо поминает Ильенкова, который в советское время пытался спасти категорию «идеального» от плоского, вульгарного материализма. Но где сегодня последователи Ильенкова? Они превратили его наследие в объект музейного культа. Они спорят о текстах семидесятых годов, пока реальность вокруг них оцифровывается и сдается в аренду корпорациям.

Нынешняя гуманитарная интеллигенция напоминает мне пассажиров того самого «философского парохода», который никуда на самом деле не уплыл — он просто встал на вечную стоянку у причала глобального рынка. Они пьют свой идеалистический чай, рассуждают о кризисе субъектности, о Фромме и психоанализе, пока алгоритмы Яндекса и Гугла оптимизируют рабочие места их собственных студентов. Это интеллектуальное сословие совершило историческое предательство: оно обменяло свою изначальную функцию — intelligentia как способность понимать и менять мир — на гранты, KPI и право писать выспренние рецензии на концептуальные выставки бумажных цветов.

IV. Поэтическая интервенция: Сократ на цифровой паперти

Туда-сюда бросая взгляд,
Где вместо звезд — неонов гарь,
Идет сквозь цифровой посад
Сократ — неоцифрованный бунтарь.

Ему кричат: «Загрузи софт!
Впишись в таймлайн! Поймай кураж!
Твой древний разум — это плот,
А мы построим фюзеляж!»

Но дед упрямо ищет суть
За слоем пиксельной парчи,
И не дает уму уснуть,
Пока в сети поют сычи.

Купцы считают свой профит,
Бояре правят умный дом,
И ИИ — послушный монолит —
Нас кормит пластиковым сном.

Пора заканчивать эту затянувшуюся реабилитацию иррационализма. Безумный мир капитализма требует безумных пророков вроде Ницше, чтобы оправдать собственное право на уничтожение человечества во имя нормы прибыли. Нам же нужна жесткая, трезвая материалистическая терапия. Пора вернуть культуру из рук алгоритмических таксидермистов. Если искусство — это лишь «способ делать бабло», как горько резюмирует Бровкин, то наша задача как левых культурологов — совершить экспроприацию этого инструмента. Вернуть искусству его естественность, его связь с человеком труда, его зрячую социальную фантастику.

Хватит нарезать круги вокруг базельского безумца. Пора открывать Носова, Пермяка и Шукшина, брать в руки инструменты критической теории и выходить из цифрового загона, пока машина рассудка не выключила над нами настоящее, неэлектронное небо.