Товарищ Лев Сорников в своей статье обрушивается на позиции левой оппозиции, однако его критика, увы, бьет мимо цели, так как построена на карикатурном и глубоко искаженном понимании взглядов Льва Давидовича Троцкого. Фраза о том, что троцкистская традиция требовала «насильно переделать крестьян» и «сжечь Россию в пламени мировой революции», не имеет ничего общего с подлинным марксизмом и повторяет старые, давно опровергнутые догмы.

Читая подобные фантастические обвинения в кровожадности, невольно вспоминаешь, как сам Лев Давидович с присущим ему едким сарказмом осаживал чересчур увлекшихся фантазеров. Когда в годы Гражданской войны нарком просвещения Анатолий Луначарский, поддавшись панике, начал распространять нелепые слухи о том, будто Троцкий приказал разрушить до основания исторический собор в Кремле, Лев Давидович едко резюмировал: «У кого-то, очевидно, сильно перегрелась головешка, раз в ней рождаются такие басни». Сегодня, глядя на очередные попытки выставить нас поджигателями собственной страны, хочется повторить ту же фразу — у авторов этих мифов явно перегрелась головешка.

Лев Троцкий никогда не был врагом крестьянина, и этот пугающий образ ему навязали искусственно в ходе внутрипартийной полемики двадцатых годов. Еще в тысяча девятьсот шестом году в работе «Итоги и перспективы» он прямо указывал, что пролетариат в России не сможет удержать власть, не найдя прочной опоры в многомиллионных массах деревни.

Более того, именно Троцкий еще в феврале 1920 года — за год до перехода к НЭПу — официально внес в ЦК предложение заменить продразверстку продналогом, чтобы дать крестьянину экономический стимул работать, но тогда партийное большинство это предложение отвергло.

Левая оппозиция никогда не призывала к насильственному слому уклада жизни середняка или бедняка; напротив, мы предлагали брать повышенный налог и займы у зажиточного кулачества, чтобы на эти средства дать деревне трактора, плуги и промышленные товары, обеспечив добровольный и выгодный для самого крестьянства союз с городом.

Трагедия коллективизации конца двадцатых годов заключалась в том, что сталинское руководство сначала усыпило партию лозунгами «обогащайтесь», а затем в панике прибегло к жесточайшему административному террору в деревне, реализовав на практике худшие опасения, от которых оппозиция всегда предостерегала.

Точно так же превратно истолковывается и концепция мировой революции, которую критики пытаются представить как бессмысленный поджог собственного дома ради абстрактного «всемирного пожара». Теория перманентной революции — это трезвый марксистский расчет, утверждающий, что отсталая аграрная Россия способна первой начать социалистические преобразования, но завершить построение бесклассового общества в национальных границах, находясь в кольце враждебного мирового капитала, экономически невозможно. Для Троцкого Советская Россия была не «охапкой дров», а важнейшей стартовой базой, судьба которой напрямую зависела от того, поддержит ли ее пролетариат развитых капиталистических стран. Без победы революции на Западе изолированная республика была обречена либо на сокрушительный удар со стороны империализма, либо на внутреннее бюрократическое перерождение, что в итоге и произошло на исходе двадцатого века. Истинный марксизм требует от нас не повторения старых мифов, а честного признания того, что без международной классовой повестки невозможно решить ни национальные, ни внутренние социальные противоречия.