Внутрипартийная дискуссия, развернувшаяся на страницах левой прессы вокруг статей товарищей Стальнова и Пересветова, ставит перед марксистской теоретической мыслью фундаментальный вопрос: какова должна быть природа пролетарской партии? Мы услышали позицию боевого офицера и позицию национал-патриота. Оба автора сходятся в одном: они предлагают полностью отказаться от демократического централизма и заменить его «армейским единоначалием» вокруг «волевого вождя», прикрываясь пчелиными метафорами и державной риторикой.
Как историк марксизма, я обязан охладить этот право-инфантильный восторг и заявить: то, что товарищи предлагают под видом «партии нового типа», на самом деле является классическим выражением аппаратного бонапартизма и бюрократического фетишизма. Попытка перенести принципы буржуазной казармы на пролетарский авангард — это не шаг вперед, а глубокий откат назад, к худшим практикам деградации рабочего движения.
Товарищи Стальнов и Пересветов абсолютно правы в своих тактических оценках текущего момента. Современная КПРФ действительно является необходимым легальным щитом для левых сил в условиях реакционного буржуазного режима. Малые левые секты доказали свою полную импотенцию, погрязнув в бесплодном ревизионизме и склоках. Использование выборов как трибуны для легальной мобилизации масс — это азбука ленинской тактики, которую мы обязаны реализовывать сегодня. Но когда авторы переходят от тактики к долгосрочной стратегии, они совершают глубокую методологическую ошибку.
Они утверждают, что «низовой демцентрализм» исчерпал себя, так как оппоненты научились использовать его для паралича партии. Но товарищи путают причину со следствием. Нынешнее увядание низовых ячеек произошло не из-за «избытка демократии», а как раз из-за ее удушения. Когда партия встраивается в государственную систему капитализма, её верхушка неизбежно бюрократизируется, превращаясь в касту номенклатурных карьеристов. Демократический централизм ломается тогда, когда «централизма» становится слишком много, а «демократизм» превращается в фикцию, в декорацию для съездов. Запрет низовой дискуссии, который предлагают авторы, — это не лекарство от вирусов капитала, это окончательное введение партии в состояние клинической смерти.
Обратимся к Владимиру Ильичу Ленину. В 1906 году на Объединительном съезде РСДРП он формулировал этот принцип как «свободу критики везде и повсюду, пока этим не нарушается единство определенного действия». Ленин никогда не требовал слепого солдатского подчинения в мирные периоды партийной жизни. Напротив, в работе «О реорганизации партии» он писал: «Необходимо шире и шире применять выборное начало… Демократический централизм означает именно то, что низы выбирают верхи, что низы контролируют каждый шаг аппарата, а не наоборот». Тот сверхцентрализм, который Ленин ввел на X съезде в 1921 году в виде резолюции «О единстве партии», был временной, чрезвычайной мерой спасения в условиях Гражданской войны и Кронштадтского мятежа, а не идеалом коммунистического строительства. Превращать чрезвычайщину в норму — это теоретическое преступление.
Товарищ Стальнов предлагает строить партию вокруг «мудрого и честного вождя», подкрепляя это сталинским тезисом «Кадры решают всё». Но история доказала: если задушить рабочую демократию и контроль снизу, то этот абсолютный вождь неизбежно окажется в заложниках у собственного аппарата. Именно отсутствие легального права на фракционную дискуссию и удушение критики привели к тому, что в 1930-е годы ВКП(б) переродилась в жесткую бюрократическую структуру. Карьеристы первого эшелона моментально научились симулировать преданность вождю, громче всех кричать «ура» и писать благостные отчеты, одновременно зачищая идейное ядро партии. Бюрократия всегда прикрывается авторитетом вождя, чтобы защитить свои шкурные интересы от контроля рабочего класса.
Лев Давидович Троцкий в своей фундаментальной работе «Преданная революция» вскрыл эту диалектику: «Партийная демократия была похоронена под тяжестью бюрократического централизма. На смену сознательной дисциплине пришла дисциплина слепого повиновения. Там, где нет свободы критики, неизбежно воцаряется фальшь и интеллектуальное бесплодие».
Идея о том, что «рабочий человек почувствует фальшь вождя и не пойдет за ним», — это опасная идеализация и уход в мистицизм, чем особенно нагрешил товарищ Пересветов со своим «Русским Ладом». Капитал обладает гигантской машиной пропаганды, способной годами одурманивать пролетариат и подсовывать ему фальшивых вождей-популистов. Единственное противоядие против этого — не «врожденная совесть» или «цивилизационный код», а высокая политическая сознательность масс, которая куется только в открытых и честных внутрипартийных дискуссиях, через марксистское просвещение и свободный обмен мнениями.
Пчелиная матка, о которой нам твердят авторы, управляет ульем на уровне слепых химических инстинктов. Пролетариат — это не насекомые. Пролетариат — это сознательный класс-могильщик капитализма. Ему нужна не казарма со слепым повиновением «командирам», а живой политический авангард, где каждый член партии является мыслящим марксистом, а не бездумным исполнителем директив сверху.
Резюмирую. Наша тактическая задача сегодня — защищать легальные позиции КПРФ и использовать парламентскую трибуну для собирания сил. Но стратегически, создавая теоретический задел на независимых площадках, мы должны бороться за возрождение подлинного, ленинского демократического централизма. Партия будущего социализма должна быть не армией слепого повиновения, а союзом сознательных революционеров, где жесткая исполнительность на марше сочетается с абсолютной свободой критики, выборностью и подконтрольностью руководства низовым рабочим массам. Только так мы застрахуем движение от бонапартистского перерождения и уверенно поведем рабочий класс к диктатуре пролетариата.