Моя позиция искажена. Так нередко бывает, когда чужую мысль пропускают сквозь призму собственных ожиданий: хочется услышать привычное, а потому услышанное невольно подгоняют под знакомые шаблоны. Виктор Стальнов прокомментировал в своей манере мою полемику с Л. Преображенским. Пусть мой тёзка сам с ним спорит, если захочет, а что касается меня, то ответ необходим — не ради спора как такового, а ради ясности.

Я вовсе не отрицаю необходимость в обычных условиях после победоносной революции немедленно приступить к ломке государственного аппарата, целиком, во всех своих частях нацеленного на защиту свергнутой власти. Это одна из аксиом насильственной пролетарской революции. Но обращаю внимание на допускаемую Лениным редкую возможность воспользоваться готовым аппаратом власти, суть которой — государственно‑монополистический капитализм. Или, иначе, сформированная в целях войны общественно‑экономическая формация, в которой только два класса. Это и есть госкапитализм, по Ленину. И он — полный предшественник социализма, если заменить в нём власть юнкеров и капиталистов на власть пролетариата. Ленин называл ГМК Германии половинкой социализма. Поэтому и предложил в РСФСР скопировать его, но обратить на пользу рабочему классу.

Именно здесь кроется ключ к пониманию гибкости ленинской стратегии: она не сводилась к одной лишь ломке, но включала и умение использовать сложившиеся структуры, если это служило делу рабочего класса. Предложение Ленина в серии статей 1918–1923 гг. строить в РСФСР не социализм, а государственный капитализм без капиталистов, к сожалению, не в первый раз не встретило полного понимания со стороны соратников Ленина. И наш народ, т. Стальнов, заплатил за это непонимание тяжкими потерями, которых, скорее всего, можно было не допустить.

Однако главной моей мыслью в данном случае была та, что в РФ в настоящее время сложились условия, при которых КПРФ может прийти к власти через победу на буржуазных выборах, т. е. сравнительно мирным путём. Тогда она сможет сразу заняться осуществлением своей предвыборной программы, избежав «революционных потрясений», которые ленинцам никогда не были нужны и которые им всегда навязывали бывшие власть имущие. Здесь нет противоречия с Лениным: он всегда был сторонником решительных действий, когда они были возможны и необходимы, но также был решительным противником авантюрных, ведущих к полному поражению. А также допускал возможность тяжких компромиссов, если их нельзя было избежать.

Так это было с «похабным Брестом», чуть было не упущенным выходом из мировой войны из‑за Л. Троцкого. Так это было, думаю, т. Стальнов не забыл, с не менее похабным, по меркам моралистов, союзом Сталина с Гитлером при разделе Польши осенью 1939 года. Этот временный союз спас западные Украину и Белоруссию на полтора года от оккупации немцами и отодвинул нашу границу на запад на сотни километров — а в условиях надвигающейся войны это имело колоссальное стратегическое значение.

Что касается позиции Льва Преображенского, то она именно что утопическая. Какое взаимодействие культуры с ЕС, вознамерившимся уничтожить культуру России вместе с ней самой? В этом тезисе слышится не расчёт, а прекраснодушное игнорирование реальных угроз, перед лицом которых политика должна быть трезвой.

И немного о глубоко уважаемом мною И. В. Сталине с его достижениями и неизбежными ошибками. Убеждённый противник И. В. Сталина историк Рой Медведев при мне ответил японскому журналисту о Сталине так: «О руководителях страны судят не по тому, что они не сделали или сделали неправильно, а по конечным результатам. Сталин оставил после себя сверхдержаву, а Ельцин её развалил». В этих словах — горькая, но честная мера исторической ответственности: не по намерениям, а по результатам, не по чистоте лозунгов, а по тому, что осталось после правления.

Споры о стратегии не утихают, потому что они касаются самого главного — как добиваться перемен, не разрушая страну, как защищать интересы народа, не впадая ни в авантюризм, ни в бессилие. Ленин умел сочетать решительность и расчёт, видеть в готовых структурах не только врага, но и ресурс. Современная повестка требует не слепого повторения прошлого, а такого же трезвого анализа: какие механизмы можно использовать, какие компромиссы допустимы, а какие — смертельны для дела.

ИСТИНА КОНКРЕТНА, А ГОРЬКОЙ ПРАВДЕ НУЖНО УМЕТЬ СМОТРЕТЬ В ГЛАЗА. Именно в этом — не в догматизме, а в умении соотносить теорию с реальностью — и заключается подлинное наследие ленинской мысли, которое сегодня необходимо осмыслить заново.